Остальные места за столом занимают приглашенные гости. Кто-то приехал один, кто-то — с женами. Их немного, они играют роль таких же гламурных и отстраненных манекенов, как и я. Я не планирую завязывать с ними беседы, но их присутствие является хоть каким-то барьером, слабой надеждой на то, что вечер не превратится в откровенную алкогольную вакханалию с похабными разговорами, и что эти дамы вовремя уведут своих мужей домой, положив конец моим мучениям.
Мужские голоса сливаются в монотонный гул, словно рой насекомых. Они обсуждают сделки, территории, «переговоры» с непокорными — все то, что составляет суть их грязного мира. Я не имею ни малейшего желания вникать в эти разговоры.
С ловкостью, отточенной годами вынужденного присутствия на скучных вечеринках, я незаметно достаю из кармана платья беспроводной наушник, вставляю его в ухо и прикрываю прядью волос — прием, который я подсмотрела в каком-то видеоролике про «лайфхаки для школы». Вот только если школьника ловят с наушником на уроке, он получает выговор или двойку. Если же поймают меня... Какая, в сущности, разница? Пусть Райан хоть убьет меня прямо за этим столом. После всего, что произошло, мне уже ничего не страшно.
Я включаю музыку, любимую группу — Fall Out Boy. Их неистовая, бунтарская энергия всегда была для меня глотком свежего воздуха. Резкие гитары, бешеный ритм и истеричный вокал Патрика Стампа должны были зарядить меня хоть крупицей того задора, что звучал в их композициях. Мне отчаянно нужно хоть что-то, что вырвало бы меня из этой ледяной апатии.
Но выходит иначе. Есть такая закономерность: когда нам хорошо, мы наслаждаемся музыкой — ее мелодией, аранжировкой, общим настроением. Когда же нам плохо, мы начинаем слышать текст. И не просто слышать, а впитывать его каждой клеткой, примерять на себя. Да, это какая-то очевидная мысль из паблика с философскими цитатами, но что есть, то есть.
Так происходит и с песней «Novocaine». Раньше я воспринимала ее как просто бодрый, немного меланхоличный трек. Но сейчас слова обретают зловещую глубину.
If you knew, knew what the bluebirds sing at you...
You would never sing along...
«Если бы ты знала, о чем поют тебе синие птицы... Ты бы никогда не подпевала». Синие птицы — птицы счастья. Они пели мне когда-то, в детстве, обещая светлое будущее. Теперь я знаю, что их песня была ложью.
Cast them out ‘cause this is our culture
These new flocks are nothing but vultures...
«Изгони их, потому что такова наша культура. Эти новые стаи не что иное, как стервятники...» Моя культура, моя «стая» — это Райан, Сайлас, их жестокие игры. А стервятники... они уже здесь, они кружат над моей разбитой жизнью.
И затем — припев, который врезается в самое сердце, как точный диагноз:
Because they took our love and they filled it up
Filled it up with novocaine and now
I'm just numb...
«...потому что они взяли нашу любовь и накачали ее новокаином, и теперь я просто онемел». Они выкачали из меня все: надежду, любовь, веру в людей. И заполнили образовавшуюся пустоту онемением, что позволяет мне существовать, не чувствуя боли. I'm just numb. Лучше и не скажешь.
Из этого звукового кокона, ставшего вдруг зеркалом моей души, меня вырывает появившийся официант. Он ставит передо мной тарелку с горячим блюдом: утиная грудка «конфи» с соусом из инжира и нежнейшим картофелем «дофинуа». Аромат поднимается волной — насыщенный, маслянистый, со сладковатыми нотами инжира и травами. Мой рот мгновенно наполняется слюной, а желудок сжимается в узел — физиологическая реакция, против которой я бессильна.
Я хватаю бокал с водой и залпом выпиваю его, пытаясь обмануть организм, заполнить пустоту чем-то безвредным. Затем я принимаюсь за давно отработаную схему: ножом и вилкой нарезаю сочную утку и картофель на крошечные кусочки, перемешиваю все в однородную массу, создавая видимость начатой трапезы. И все. Моя задача выполнена. Теперь остается лишь сидеть с опущенными глазами, делать глоток воды раз в две минуты и ждать, когда прислуга унесет эту мешанину.
Так же механически я прохожу через все последующие блюда. За уткой следует рыба, а за ней десерт — изысканный шоколадный ганаш с малиновым курдом, от одного вида которого когда-то закружилась бы голова. Теперь же я проделываю с ним тот же ритуал. Никто не замечает. Никто никогда не замечал. В этом заключается горькая правда моего существования: на самом деле никому нет до меня дела, пока я молчу и подчиняюсь.