Даже здесь, на Аномальных, от этого никуда не деться. Кто больше редких артефактов притащит, кто в наиболее дальний рейд уйдёт, кто больше водки выпьет, в конце концов. Те же долговцы смотрят на свободовцев свысока, считают их сектантами и наркоманами. Свобода от Долга тоже не отстаёт, полагая, что туда идут исключительно тупые солдафоны, родившиеся в шинели и предпочитающие меряться длиной стволов у автоматов, нежели первичными половыми признаками, как это принято у нормальных самцов. Противостояние немытого востока и цивилизованного запада как оно есть, даром, что на одном языке говорят и друг друга, по большому счёту, не лучше. Военные, охраняющие периметр, так вообще смотрят на весь этот зоопарк как на дерьмо и за людей не держат. Институтских все ранее перечисленные относят к яйцеголовым психам и хлюпикам, те же, чтобы не оставаться в долгу, глядят на остальных как на недоумков и имбецилов. Редких любителей лёгкой наживы за чужой счёт к людям вообще не причисляет никто.
И только тогда, когда ты остаёшься с Аномальными один на один, начинаешь понимать, что всё это тлен и никчёмность. Пожалуй, страшнее и беспощаднее экзаменатора для собственного превосходства над другими не найти. Это место не интересуют твои убеждения, вера, идеи, образ жизни, оно проверяет не их. Ему безразлично, кем ты был раньше, оно проверяет тебя самого, чего ты стоишь на самом деле, здесь и сейчас. Подкупить его невозможно — деньги ему неинтересны. Уболтать его… можно, но мало кому это удавалось. Оценок у него всего две, да и то одна из них апелляции не подлежит — некому апеллировать будет. Либо ты живой, либо нет, вот и всё, что этот экзаменатор может написать в воображаемой зачётке. Даже если ты не считаешь себя выше других, он всё равно заставит тебя пройти этот экзамен, чтобы ты узнал, можешь ли ты превзойти себя самого. Система оценки, понятное дело, меняться не будет — кто ты такой, чтобы ради тебя одного ломали устоявшуюся систему? Исключений не предусмотрено ни для кого.
А может люди здесь делятся на два типа? Тех, кто этот экзамен прошёл и тех, кому его ещё только предстоит пройти. Вторых, понятное дело, больше, первых же эти игры чемпионов не интересуют. Точнее сказать, интересуют, но только в отношении своей персоны. Узнать свой предел, ту самую черту, за которую прыгнуть уже невозможно, потому что этот прыжок будет последним в твоей жизни. Когда что-то докажешь себе самому, пропадает нужда доказывать это другим. Ты знаешь, что это ВЕРНО, что это ПРАВИЛЬНО, а что там думают остальные… какая разница, что там думают остальные?
Свет водопадом обрушился со всех сторон. Дрезина вынырнула из тоннеля, и взору Макса предстало огромное поле, сплошь усеянное аномалиями. Он дёрнул рычаг экстренного торможения — впереди отчётливо прослеживались изрытая воронками насыпь, а также разорванное и исковерканное каруселями железнодорожное полотно. Дёргаясь, визжа и извергая снопы искр из под колёс, дрезина, как будто нехотя, остановилась.
— Всё, приехали. Когда ж здесь такая красота расцвела и как тогда тут бирюковские проехали? — Нимов по привычке начал шарить по карманам в поисках сигарет.
Вдалеке, за пределами поля аномалий, виднелся тоннель, в который уводил железнодорожный путь. Сколько ещё оставалось до конечного пункта — схема умалчивала, но было ясно, что о продолжении путешествия на дрезине и речи быть не может.
Хуже было другое — аномалии стояли достаточно близко друг к другу, накладываясь на экране компа одна на одну. Это Макс выяснил, подойдя к границе поля почти вплотную. Пришлось вернуться к дрезине, нарушив одно из главных правил поведения на Аномальных, гласившее, что «…нельзя возвращаться тем же путём, каким пришёл…» — вспомнилось о стоявшем в салоне вагончика ведре, наполненным какими-то ржавыми железками. За неимением лучших вариантов приходилось прибегать к дедовским способам. Человек с ведром подошёл к границе поля аномалий, посмотрел на бушующее энергией пространство в поисках прохода, выбрал гайку и бросил её от себя вперёд.