Очень смешно, да.
— Собственно, мне повезло, что у меня есть мозги. — Она постучала себя по голове. — Поэтому я выберусь отсюда раньше, чем все это меня доконает. А может, если повезет, и еще раньше.
Алетта мне подмигнула. Не сразу, но до меня дошло.
— Так ты за этим собираешься на вечеринку?
— Нет, едх меня подери, за красивыми глазами друга твоего К’ярда. Думаешь, я не понимаю, что мне мало чего светит, если сидеть на попе ровно? Да даже если я выучусь, выше головы не прыгнешь, никто не посадит меня на руководящую должность. Но сестра говорила, что у них девчонка с работы спуталась с въерхом. Въерх довольно богатый, на руках ее носит, шмотье покупает, недавно эйрлат и квартиру в Четвертом подарил. Два дня в неделю он к ней ездит, все остальное время она сама себе предоставлена. Работать опять же не надо. В общем, как ни крути, одни плюсы.
Прежде чем я успеваю осознать сказанное, к нам подходит паренек. Ростом с меня, широченный в плечах. Его друг жмется у противоположного края платформы. Сразу видно, кто из них главный.
— Девчонки, куда это вы собрались такие красивые, а? — нахально интересуется он.
— Куда собрались, не твоего ума дело, — грубо отшивает Алетта.
Улыбка с лица парня тут же сбегает, уступив место раздражению. Впрочем, несмотря на позднее время, сегодня вечер перед выходными. Платформа основательно заполнена, и он, пробормотав себе под нас: «Надра», удаляется с высоко поднятой головой. Я смотрю ему вслед и думаю о том, что сказала Летта. Не на вечеринку. Она в Кэйпдор поступила исключительно за этим. И что самое смешное, я собираюсь действовать в точности так же.
— Опять киснешь? — спрашивает она, когда платформа останавливается в Четырнадцатом.
Здесь почище и дома повыше. Улицы шире, снимать здесь жилье могут себе позволить начальники смен или начинающие офисные сотрудники. Платформа снова трогается, я обращаю внимание, что те парни сошли.
— Не кисни, Вир. Понимаю, что рядом с К’ярдом нам надолго не удержаться, но тебе же надолго и не надо, правда?
Если бы можно было заткнуть уши, я бы заткнула, потому что каждое слово Летты раскаленным прутом вонзается в мысли. В мысли о том, что я собираюсь сделать.
— И даже с таким, как его дружок. Хорош, едхов красавчик! Но после того, как у тебя будет интрижка с К’ярдом, на тебя совсем по-другому посмотрят. Дело тебе говорю.
— Извини, мне сестра пишет, — вытаскиваю тапет раньше, чем она успевает продолжить, и утыкаюсь в него.
Пару минут Алетта безуспешно пытается изогнуть шею так, чтобы подсмотреть, что отображается на моем экране, потом обиженно отворачивается. С тапетом я не расстаюсь до конечной платформы и, только когда мы выходим, направляясь к ближайшей станции гусеницы, убираю его в сумку.
— Я бы и в Шестом не отказалась жить, — оглядываясь, Алетта поднимает вверх большой палец.
И тут до меня доходит кое-что еще. Вечеринка. Она уговаривала меня пойти на вечеринку только затем, чтобы я позвала ее с собой.
— Ты ведь никогда всерьез не считала, что К’ярд станет мне помогать, правда?
Эти слова заглушает ропот выходящей и входящей толпы, которая вносит нас в гусеницу. Я едва успеваю ухватиться за поручни, чтобы меня не прижало к стенке.
— С чего ты взяла? — бормочет Алетта, но отводит глаза, и я понимаю: правда.
На самом деле она тут ни при чем, я сама дура. И дело даже не в том, что я поверила в то, во что хотела верить больше всего, — в то, что он действительно мне поможет. Дело в том, что я поверила, что могу так поступить.
— Я не иду на вечеринку. — Слова срываются с губ в тот момент, когда гусеница трогается с места.
— Эй-эй-эй! Подруга! Не знаю, что ты там себе надумала…
— Ничего. Не могу я так поступить, Летта, и точка.
— Так — это как?!
— Не могу использовать… отношения, чтобы… — Мне не хватает слов, чтобы все это сформулировать, но кажется, сейчас мне впервые за последние пару дней становится легче.
— Использовать? — Губы Летты кривятся. — Да брось! Он точно так же тебя использует, так что у вас это взаимно. Если ты умно себя поведешь — найдешь сестру, а может, и много чего еще.
— Это мерзко, — выплевываю я раньше, чем успеваю остановиться.
Летта раздувает ноздри.
— Мерзко? — шипит она.
Так тихо, что ее слышу только я, а впрочем, во всем этом вагоне до нас никому нет ни малейшего дела. У большинства уши запечатаны ракушками, у меньшинства — мозги информацией с тапетов, которые они умудряются держать в руках.