Но наша героиня не такая. Она бабочка, что проснулась в самый неподходящий для нее момент - в момент вечной душевной стужи, когда за окном бело и мертво. И хотя время календарное зовется «август», мир застыл в сердечном безмолвии. А она вышла из кокона, сбросила свою защиту и плен, раскинулась крыльями, как могла, - от края до края. И в момент причастия австрийской сладостью окончательно очнулась ото сна. Для нее это не просто сладость, вредная для женских форм, напротив, именно сейчас этому объеденью суждено связать разорванные концы, оказаться незримой переправой для чувства желанного, но уязвимого. Ведь когда женщина хочет понравиться мужчине, ей на помощь приходят три тысячи, нет, тридцать тысяч очаровательных уловок, милых, как майский день в усадьбе, описанный журчащим тургеневским языком. Мужчина еще не посмотрел на нее, а она, - простушка ли из провинции, или же профессорская дочь, фарфоровая статуэтка, ликом и сердцем, - уже знает, где расцветает лотос, и что нужно, чтобы после того, как она его срежет, дивный цвет не завял.
Обещание счастья
Это дома она усталая лохудра в мамином свитере пятидесятого размера, в домашних тапочках с меховыми мордами. Ей ломотно и одиноко в эти безразмерные вечера, которые накрывают не только весь ее район, но и город, и земной шар. А на кухне разверзла ненасытную пасть никелированная мойка, с утра до вечера жаждущая новых жертв - кастрюль, половников, вилок с погнутыми зубьями, граненых стаканов с белесым молочным налетом, маслянисто-нефтяных сковородок и кошачьих плошек. И ей не лень драить полвечера наждачной губкой когда-то зеркальную, а ныне почерневшую поверхность состарившихся кастрюль. Но здесь, в эоловой арфе преломленных сквозь витрину лучей солнца, она - само свечение, отголосок органа под куполом церкви, благодатно разливающийся звук, что шатром накрывает всех присутствующих. Она - нежна и беспомощна, и взгляд ее, заштрихованный стеклами дорогих дымчатых очков, проникает глубже, чем только может представить мужчина. Она уже знает о нем все, и в этом представлении он непременно самый лучший, идеальный, безупречный, ведь он ЕЕ мужчина. Он протягивает ей коробочку с обещанием счастья, и теряется напрочь. А она, словно издалека, манит его легким дуновением улыбки, скромна, как тысяча Золушек, наивна, как миллион Белоснежек. Берет кусочек картона, обтянутого синим бархатом, из его рук, как лавровую ветвь из клюва голубя, и ее сердечная мышца отбивает сальсу, ведь именно сейчас он должен что-то сказать, а, может, просто улыбнувшись, предложить ей руку, чтобы она могла на нее опереться. И они пойдут, как их далекие предки, в сдержанном восторге, что бьет крыльями на дне их молчания, - по набережной, к чешуйчатой серо-голубой воде, искрящейся под скупым городским солнцем. Мимо прохладного камня, по камню раскаленному, вдоль прямой, как стрела, линии горизонта, на которой рисунком черной тушью - шпили соборов и жирафоподобные силуэты строительных кранов. Она готова на все ради того, что может случиться, лишь об одном она молит бога - только бы этот мужчина не заглянул в ее глаза, только бы не узнал, сколько в них пепла.
Она будет делать все, что он захочет - смеяться, когда ей больно, танцевать на раскаленном песке или обжигающем снегу, она будет отдавать в жертву стиральной машинке свои укромные вечера, вступать в схватку с шипящими сковородами, и согреваться пыхтением вскипевшего чайника. Пусть вся ее прошлая жизнь катится как перекати-поле по выжженной пустыне. Да простит Бог тех, кто обидел ее или не отдал долгов, кто презрительно отвернулся, поняв, что перед ним не дочь олигарха, а всего лишь скромная труженица и честная женщина. Весь этот лоск, что наводила годами, с надеждой отчаявшегося летчика, понимающего, что еще миг и ему не спастись. Этот миг был длинной в 30 лет. Теперь она сделает все, чтобы сохранить обретенные небеса.
День чудовища
Понедельник, вторник, среда, четверг. Здравствуй, благословенная пятница. Здравствуй солнышко, скромно присевшее на подоконник, играющее с отражениями в стекле. Ее дети - солнечные зайчики, непоседливы и шаловливы, как и положено неразумным малышам. Но в их проказах столько радости, для нее самой, для кошки Муси, и ее брата Ричарда. Они несутся по комнате в восторге, по пятам солнечного пятна, скользящего по обоям, столу, кружке с кофе...и вот уже кофейная река стекает на пол. Но это ничего, - она подгоняет время нечаянными заботами - когда что-то делаешь, время летит незаметно. Утро птичьим щебетом разливается по двору, она распахивает окно навстречу грядущей осенней горечи, кружится по дому в отрешенном счастье, словно в балетном па, отрывается от земли с веником в руках. Легка необыкновенно, пол под ногами и не пол вовсе, но батут, подбрасывающий ее к небесам. Ей все дорого и мило, неприятное - быстротечно, невкусное - сносно. Звонит телефон. «Да, конечно, как всегда, в 6 часов, на углу улиц N и M. Она поднимается еще выше. Ее глаза - источник энергии, способной согреть половину земного шара. Маленькая мадонна, баюкающая свое дитя - чувство сопричастности к другому человеку, противоположному ей во всем, но такому родному и долгожданному. Вместе они смогут все. Время помогает ей - летит стремительно, как стриж над землей, и вот уже фартук брошен на спинку стула, волосы распущены легкой волной, снова коралловые губы, - он не любит слишком яркой помады, - платье из тонкой шерсти с темно-вишневым кружевом, туфли-лодочки почти без каблука, - сначала в гости к венскому штруделю, а после мы будем долго гулять, - и вот она уже за порогом. Но еще не в городе. Она над ним, вне его, там, куда пускают только счастливых. Остановка. Рогатый троллейбус, шоссе, поглощаемое шинами других машин. Незримое чудовище, истребляющее пространство и время. Но она этого не замечает. Троллейбус мчит ее к улыбающейся витрине, венскому штруделю и речным запахам над парком, на клумбах которого - гвардейцы люпины отдают честь влюбленным.