Вернувшись с похорон первым делом пришлось приводить в чувства кошку. Пока гроб с покойным был дома, мы сами уехали ночевать к матери, а Фросю заперли в квартире. Лучше бы я оставила несчастную на улице. Бедняжка забилась в угол, мяукала совершенно душераздирающе, по квартире передвигалась буквально по пластунски, поставив дыбом всю шерсть. Зверёныш не успокоился до тех пор, пока квартиру как следует не проветрили, намыли с хлоркой полы, выпрыснули чуть не половину баллончика освежителя.
На следующий день мы с мужем разбирали вещи в отцовской комнате. Тряпки, разобранные часы, приёмники и магнитофоны, куча фотографий — всё в помойку. Перебирая фотографии, я раздумывала о никчёмности существования. Вот жил человек, собирал вещи, тащил всё в дом, чинил, налаживал, наснимал чемодан фотографий, и что? Теперь это никому не нужно, и кипа фотобумаги — дорогой, хорошей фотобумаги — отправилась в мусорный контейнер. И после нас будет то же. Всё, что было нам дорого и мило, станет никому не нужным мусором. Так стоит ли затеваться? Тратить силы, нервы, деньги? Что останется после нас, кроме добрых слов, которые скажут наши друзья самим себе и, может быть, детям. Кто, кроме них, будет нас помнить? Никто, низачем и ни к чему. Хорошо, если вслед за этой жизнью наступит другая, если вправду после смерти душа перенесётся в лучший мир или хотя бы вернётся в этот. А если нет? Тогда выходит, что мы должны всё успеть в этой жизни. Только всё равно не успеем. Значит, надо сделать что-то главное. А что? Что главное? Опять всё упирается в извечный вопрос о смысле жизни. Муж всегда говорит, что для полноты жизни необходимо поставить перед собой цель и идти к ней, преодолевая препятствия. Тогда и жизнь будет наполнена смыслом, не покажется бесцельной и пустой, и по достижении результата испытаешь настоящее чувство удовлетворения. Так Рей говорит. Что ж, я согласна, но на деле ничего подобного не наблюдается. Какие высокие цели он преследует лёжа на диване перед телевизором или распивая водку «сотоварищи»? И, в общем, какие цели достойны того, чтобы потратить на их осуществление столь драгоценный отрезок времени, называемый жизнью? Промелькнуло смутное чувство осознания истины. Ведь когда-то я ответила для себя на этот вопрос. Чётко и аргументировано — так мне, по крайней мере, тогда показалось. Это было здорово! Только вот со временем ответ позабылся. Теперь мне кажется, что время, когда я могла быть счастлива, ушло безвозвратно. Остались лишь обиды и непонимание. Временами я чувствую, что Рей самый близкий человек на свете. Но что он хочет? Что думает, чувствует? Как понять другого человека, когда себя самоё понять невозможно. Разум глух и неповоротлив, сердце слепо, но в то же время полно ожидания. Я знаю, что хочу любить. Почему не могу тогда ответить любящему? Почему при приближении к мужу я чувствую глухую прочную стену? Куда девалось наше счастье, которое несомненно было? И душа была открыта и пела, и плакала в унисон с другой.
***
С понедельника стоит невыносимая жара — всего пять дней, а мне кажется, уже целую вечность, потому что я опять мечусь по городу с какими-то бумагами, справками, оформляя и получая остатки отцовской пенсии, сдавая по описи вещи в его общаге. Опять сорвалась договорённость с шофёром, а надо срочно вывезти оттуда кое-какое барахло, ещё годное к употреблению. После похорон я обнаружила пропажу пятисот рублей (почти целая зарплата по нынешним временам), не знаю, что и подумать.
Город к вечеру прогревается градусов до 45! В квартире духота и комары. Откуда только они берутся в такую жару? Выспаться невозможно. Постель пропитана потом, как у молодожёнов в медовый месяц. Слава богу, завтра я смогу наконец уехать на дачу! Под сень старых яблонь, в рассохшийся, скособоченный домишко, который я так люблю. К зарослям пионов и флоксов, собирать последки виктории, объедаться крупной, сочной малиной. Каждое лето приезжая сюда я испытываю чувство, будто вернулась домой. Именно здесь дом родной и настоящий, где легче всего дышится и верится. И солнце здесь куда как ласковее. С тех пор, как родился Мишутка, я с ним и мамой провожу здесь всё лето. К счастью сад наш близко к городу, и я езжу на работу прямо отсюда. Но в этом году всё не так. В этом году я не увидела, как расцвели под мохнатыми пихтовыми лапами голубые фонтанчики сцилл, не вдыхала тёплым вечером медовый запах первоцветов, не слышала, как поёт соловей. Даже у костра мы с мужем ни разу не
посидели. Казалось бы, такие мелочи. А ведь это, должно быть, и есть счастье…
***
Августовская ночь, как и положено, холодная и звёздная. Самое время для звездопада. Точно! Мелькнула маленькая! Загадать бы желание, да, разве успеешь? Вот ещё одна! А муж так и не приехал. Я сижу на топчане закутавшись с головой в ватное одеяло и думаю. Говорят, что человек надолго запоминает лишь хорошее, а плохое забывается. По-моему всё наоборот. Когда хорошо — не думаешь, не ищешь слов и ассоциаций. Всё летит мимо, мир кружится, сверкает, и за этими бликами мелочей не разглядеть. А когда плохо, всё становится тягучим и серым. Таким, что поневоле обращаешь внимание, начинаешь думать, докапываться до смысла и тонешь в своём состоянии. Очень трудно из этого выползти. Может не у всех так? Если почитать мой дневник, сразу бросается в глаза обилие слёзных излияний. Если же было что-то хорошее, об этом упоминается лишь вскользь и, как правило, post factum, когда всё хорошее закончилось, и опять наступили серые будни.
По тёмному кобальтовому океану медленно и чинно шествует Большая Медведица. Если долго смотреть на звезду, начинает казаться, что видишь её движение. Одна из звёзд ручки ковша мерцает так, словно за ней прячется ещё одна. Проплыл яркой точкой по дуге спутник и скрылся где-то в тени. И грусть куда-то ушла, растеклась по ночному небу, стала незаметной, неважной. Я почувствовала, что рядом со мной кто-то есть.Незнакомый, но вовсе не страшный. В сумраке ночи я вижу только его руки и слышу голос. Почему-то я верю ему, хотя даже не могу разобрать, мужчина это или женщина.
— Почему ты не летаешь?
— Я не умею.
— Это же так легко. Ты просто забыла. Даже лист может планировать, а ты ещё легче! Ты — маленькое семечко, заключённое в нежную пуховую оболочку. Даже пьяница Михей, и тот летает…
И я верю безоговорочно! Я выглядываю в окно — четвёртый этаж — жёлтые огни ночного города внизу, впереди тёмные силуэты спящих домов. Заглушив проклюнувшиеся было ростки страха, я шагаю с подоконника. Летать и вправду легко! Раскинув руки, я несусь над ночным городом не чувствуя более никаких оков, всё дальше и дальше. Рассвет застаёт меня за городом. Небо из
тёмно-фиолетового становится серым, но солнце ещё не думает показываться из-за горизонта. Деревья уже можно различить по силуэтам. Я чувствую усталость и понимаю, что пора возвращаться.
Дома все выглядят какими-то озабоченными. Я всё пытаюсь заглянуть в глаза матери, но она отворачивается, делая вид, что не замечает меня. Почему я смогла полететь? Может быть я умерла? О смерти подумалось с лёгким сожалением, но не более того. Вдруг мать заговаривает со мной:
— Вот, я тут для тебя принесла, это обязательно должно помочь.
— От чего? Зачем мне помогать? Я не больна. Мама, я умею летать!
Но мать не слышит, она достаёт из сумки крестик. Нет, огромного лохматого паука! Он страшный, с острыми жвалами и длинными ногами.Его опускают на пол, и он медленно ползёт, переваливаясь с ноги на ногу, а крест украшает его спину. Он ползёт прямо ко мне и старается ухватить меня за ногу! От него во все стороны разбегаются маленькие паучки. Они взбираются на людей, чтобы повиснуть у них на шее. Я понимаю, что, если такой паучок повиснет на мне, то я никогда уже, никогда не смогу летать. Я в ужасе отдёргиваю ногу и просыпаюсь.