***
Я всё лето не звонил ей, я давно понял, что это бесполезно. А вчера вдруг совершенно машинально набрал номер.
— Знаешь, — сказала она, — я боюсь, что с моей подругой случилось несчастье.Она пропала, я не видела её с самой защиты и, говорят, что она могла уйти, — Лиза чуть запнулась в этом месте, наверное, испугалась, — насовсем.Понимаешь, она уже пробовала смерть на вкус, она уже отравлена ею. Мы все боимся за неё.
Я не знаю, что в голове у её подруги, но я очень хорошо знаю, что, не смотря на самый приятный вкус, в последний момент становится жутко, и ты изо всех сил начинаешь грести обратно. Мне повезло. Кому-то может показаться, что никакое это не везение, когда тебя в двадцать лет разбивает паралич, ты лежишь как чурка с глазами. Тебя корёжит и ломает, а ты ничего не можешь сделать. И жена, отчаявшись помочь другими средствами, дрожащими руками неуклюже попадает тебе в вену. Но и это уже не помогает. Меня ставили на ноги больше года. С иглы соскочить удалось, но заплатил я за это дорого — опухоль мозга. Хожу я будто пьяный, говорить почти не могу, слюна капает изо рта как у бешеной собаки. Хорош, нечего сказать. Почему Лиза обратила на меня внимание там в больнице?
Пожалела наверное, или просто скучно было. Она болтала чепуху, читала стихи. Хотела, чтобы я поверил в то, что есть люди, способные повернуть мир так, как им нужно, лишь силой своего желания. Нужно только правильно захотеть. Полный бред. Поправиться — вот моё самое сильное, заветное желание. Я этого очень хочу! Но всё становится только хуже. Голова стала болеть так, что терпеть невозможно и ничего не помогает. Я гоню от себя мысли, только бы дотерпеть до операции… Впрочем, Лизина болтовня хотя бы чуть-чуть отвлекала меня. Только зря я размечтался. Дурак. Каждое её дежурство ей звонил. А она приезжала ко мне в больницу поздравлять меня с днём рождения. Тогда больницу на карантин закрыли, но она как-то сумела проскочить. Целовалась со мной и уговаривала с женой помириться. Я Зойке про неё рассказал зачем-то. Она сразу сказала, что эта Лиза — просто дура, а сама стала её в гости звать. Наверное, все бабы такие двуличные. Но я всё равно ей звонил уже из дома. Сначала она болтала со мной, мне казалось, она рада. Потом стала просто вздыхать в трубку и говорить, что новостей никаких у неё нет, сказать нечего, и мы молчали с телефонными трубками у уха как два идиота. Теперь она сразу извиняется, говорит, что у неё срочные дела и тому подобное. В общем, мне всё ясно.
Начал накрапывать дождь, и тощий парень поднялся с парковой скамейки. Черты лица заострены то ли от природной худобы, то ли от болезни. Светлые волосы реденьки, рот чуть приоткрыт — вид его жалок. Только большие голубые глаза с зеленоватым отливом живут, но жизнь эта беспомощна и полна страдания. Парень ковыляет к воротам парка, приволакивая ногу, и думает о том, что разобрался в женской натуре и теперь будет смотреть на них исключительно свысока, слегка презирая и лишь в самых исключительных случаях одаривая лёгкими знаками внимания. Только бы операция прошла успешно.
***
Рей уезжает. Он всё-таки уезжает. Не могу, не хочу верить. Всего два дня назад мы поругались, и я выставила его за дверь, но он вернулся с букетом и шоколадом. Я обозвала его подхалимом и перестала сердиться, а он на следующий день опять пропал. Бесчувственный идиот! Мне так хочется побыть с ним, просто сидеть рядом, чувствовать его, видеть, а он ушёл к друзьям.
Вчера до поздней ночи упаковывали вещи, потом любили друг друга второпях и бестолково. А сегодня в пять утра он взвалил на плечо огромную клеёнчатую сумку в красно-белую клетку и ушёл. Со стороны, наверное, кажется, что я спокойна, но на самом деле я места себе не нахожу. Отвела сына в детский сад, собрала ещё кое-что прихватить на вокзал и села у окна курить. Мне и курить-то не хочется, я просто не знаю, куда себя деть, из дома выходить ещё рано, на вокзал их привезут к самому поезду.
Пока я ехала в трамвае, мне казалось, что тело моё заледенело, и ноги вот-вот отнимутся. «Вот сейчас доеду, а встать не смогу. Господи, что же это? Не хватало ещё в обморок грохнутся.» Но я встала и не упала в обморок. На вокзале я была за час до отхода поезда. По платформе уже слонялись и другие провожающие.Подали состав. Из тоннелей потянулись на посадку ребята в форме с автоматами и одинаковыми огромными сумками. Люди бестолково заметались вдоль поезда. Номера вагонов нигде не указаны. Проводники только бестолково пожимают плечами. Секретность. То, что я сумела в этой сумятице отыскать мужа, кажется мне чудом. Я уже проскочила мимо него, но услышала голос и обернулась. Он тоже просмотрел меня в толпе, заметил только тогда, когда я подошла вплотную. И опять всё было неправильно! Хотелось обнять его, прижаться вплотную всем телом и плакать и целовать, и не отпускать никуда. Но вокруг толпа народу, и я лишь держу его за руку, словно всё ещё не верю, что он уезжает. Лишь в самый последний момент я целую его, оставив на щеке яркий след помады, и утыкаюсь носом в воротник его форменной куртки. И всё улыбаюсь, улыбаюсь. Потом выискиваю его в окнах вагона, махаю, идя вслед тронувшемуся поезду, и словно наблюдая за всем этим со стороны. Он тоже улыбается, подкручивает свои чапаевские усы и повторяет «Не бойся, оно не тонет…» Конечно, что ему, он вернётся в любом случае, через три месяца или через сто лет — у него одна жизнь. У меня может оказаться уже другая. Очень-очень грустно. Слёзы так и норовят вырваться наружу, покатиться по щекам размазывая тушь.
***
Слёзы словно замёрзли у меня внутри и прорвались наружу только теперь. Я сполна прочувствовала то, о чём раньше даже не задумывалась. Нет у меня человека ближе Рея. Даже не смотря на то, что он постоянно меня подводит, обманывает мои ожидания. И не всем, далеко не всем можно с ним поделиться, подругам рассказываю куда больше. Но никто кроме него
не умеет меня жалеть. Даже мать. Она только даёт полезные советы или язвит. Иногда мне кажется, что мама — это бесчувственный, но очень дельный автомат по исполнению правильностей, оплот рационализма, готовый в любой ситуации устроить «разбор полётов». А Рею можно плакать. Никому, кроме него, потому что он чувствует меня и жалеет именно так, как мне нужно.
Одиночество навалилось и придавило своей мощной тушей слабенькую, издёрганную бесконечными хлопотами, душонку. Лечь бы сейчас куда-нибудь в уголок, свернуться калачиком, как кошка, и ждать, и думать только о Нём. И сойти с ума.
То ли снег, а то ли дождь на дворе.
Настроение как в декабре.
Всё ведь было хорошо,
Только было, да прошло.
Настроение как в декабре.
Я опять не буду спать в эту ночь.
Буду я сидеть и слушать, как дождь,
Дождь рассказывает мне
То, что было в декабре.
Я опять не буду спать в эту ночь.
Колпаком накрыла дом тишина,
Как хрусталь она светла и нежна.
Слышу в этой тишине,
Будто ты идёшь ко мне,
Но опять накрыла дом тишина.
Знаю что я от тебя далеко.
Без тебя мне вдалеке не легко.
Жду я тысячу ночей,
Возвращайся поскорей,
Возвращайся и меня пожалей.
========== Глава 11. ==========
Олешке всё-таки решили делать операцию, но до неё ещё надо дожить. Какой-то подленький голос внутри нашёптывал: «А стоит ли? Может оказаться, что всё бесполезно. Может проще найти кого-нибудь из старых друзей, один укол, и ты тихо и с удовольствием откинешь копыта». Иногда это кажется самым реальным выходом из ситуации. Только одно останавливает — вдруг коньки не отбросишь, а парализует всерьёз и навсегда. Что тогда? Остаться моргающим бревном на руках у матери. А скоро брат вернётся с зоны, ему всё это надо?
Передачи по всем каналам закончились, уже глубокая ночь. Он лежит в темноте, сон не идёт. Сколько времени он уже не спит? Почти год. Сон приходит слабый, неуверенный, лишь на несколько часов отпуская в хрупкое забытьё. Мысли не складываются в слова. В мозгу мелькают образы, лица, они живут какой-то своей жизнью, не зависимой от желаний Олешки. Жена с сынишкой вдруг превращается в Лизу, а через секунду её место занимает незнакомая, но отчего-то очень близкая женщина. Он никогда раньше не видел этого лица, обрамлённого медно-рыжими волосами. Лицо хмурится, женщина ругает Олешку за что-то. Вообще-то он давно не видит снов. Это болезнь. Лишь в последние несколько недель они вдруг стали приходить — скоротечные и расплывчатые. Наверное, лечение всё-таки немножко помогает. Парню \даже\ несколько раз снилось, что он летает. Никогда раньше, даже в детстве, он не испытывал такого ощущения свободы, лёгкости. Обнажённое тело купалось в солнечных лучах. Он знал, что сейчас может всё на свете! Но это продолжалось лишь краткий миг, а потом падение. Все мускулы сжимались, душа сворачивалась в точку, дышать становилось невозможно, и он погружался в тягучий, осязаемый мрак.