Давр, неспешной рысцой возвращающийся в свой манеж, удивлённо повёл бровями и приостановился, слушая, как сыплет бисером Верховная. « Ишь, как заегоривает, — подумал он. — Ну-ну».
Выбравшись из подвала кто-то тут же отправился в обратный путь, но многие остались в городе. Ведь всё страшное позади, а праздник продолжается! Вокруг вспыхивали огоньки костров, скоро их стало не меньше, чем звёзд на ночном небе. Люди готовили на них вкусную еду, плясали вокруг, пели и пили. Инреальностные туристы не очень-то и переживали, наверно от того, что в глубине души не воспринимали происходящее всерьёз. Им обещали некий аттракцион с гарантией того, что он окончится благополучно, и этого достаточно. Оказавшись на свободе, они сей же час вернулись к весёлому времяпрепровождению. Переходили от костра к костру, угощались едой и вином, плясали вместе со всеми, а Антон басом самозабвенно пел вместе с незнакомым кентавром песню на незнакомом языке. Повторять слова за кентавром он не поспевал, по сему ничтоже сумняшись придумывал свои, над ним хохотали, отчего он начинал орать ещё громче и вдохновеннее. Ночь не наступала, потому что весь дворец был освещён факелами, свет их отражался в белой облицовке стен, от этого вокруг было светло, ну, почти как днём.
— Смотрите! — крикнул кто-то в толпе, — Ставлю на Рыжую!
Все обернулись. С верхнего яруса дворца, так высоко, что с земли вместо людей различались лишь смутные точки, кто-то падал вниз. Это две жрицы летели к земле не раскрывая крыльев. Народ засвистел, заулюлюкал. Первой сдалась белая — она распахнула крылья чуть выше второго яруса, через секунду после неё и рыжая вышла на вираж как лётчик-истребитель из пике.
— Рыжая, Рыжая выиграла! — заорали в толпе.
Рядом кто-то из старших заворчал, что дурной пример заразителен. Оручницы, первые после Верховной, а не разумеют, что на них насмотревшись, молодёжь так же вот сигают чёрт-те откуда и суставы себе вывихивают так, что потом по году в воздух подняться не могут.
Вдруг свет стал гаснуть: дворец сверху вниз окутывала тьма, костры вокруг накрывали или заливали. Пришла пора самой таинственной части праздника. Из-за деревьев выполз на небо огромный оранжевый диск луны, и над площадью раздалось мерное низкое гудение — это взяли первую ноту старые кентавры. Затем к ним присоединились более высокие голоса, протяжно выводящие каждый свою партию, негромко, но уверенно. Странное пение накрыло весь город, и Олешка тоже вдруг запел, будто он всегда знал эту мелодию. Со звуками он выдыхал из себя свои страх и непонимание. Ведь явно же, что последние слова Давра относились именно к нему, но что они значили? Этот вопрос терзал парня всю ночь, но теперь он, наконец, избавился от него, выложил в таинственной чужой, но такой своей песне.
На рассвете песня стихла, сошла на нет. В тишине спящего города звонко разносился цокот копыт, во дворе замка, где прикорнули на чьих-то повозках ребята, появился кентавр с шерстью цвета спелой вишни. У него на спине, накрывшись попоной, лежала Хильге. Согнутыми коленями она обхватила лошадиные бока, сложив стопы на атласном тёмном крупе. Одна рука её была подложена под щёку, другая свесилась вниз. Кентавр, улыбаясь, легонько стеганул наездницу хвостом.
— Холо! — воскликнула она испуганно, — зачем разбудил ты меня?
— Пора. Приехали. У тебя, между прочим, крылья есть, а я таскаю тебя на своём горбу.
— Ты кентавр, а не верблюд, и у тебя тоже вырастут крылья, чего возмущаешься?
— Это ты возмущаешься. А у меня крылья вырастут лет через двести. Ты тогда тоже будешь носить меня на ручках?
Кентавр ушёл, а жрица, сладко зевнув, уставилась на ребят. Не спали только Паша и Анна.
— Хотите, что покажу? — спросила она вдруг скорчив гримасу, как делают дети детсадовского возраста. — Не будите остальных. Это будет, я бы сказала, несколько интимное зрелище, — и повела их вглубь дворцового парка.
— Вас Хильге зовут? — сбивчиво зашептала Анна, — А можно я спрошу? Вот у нас там есть натурщица, она так на Вас похожа, что, ну, просто, как близнец. Это почему?
— Ну, просто, вот, на самом деле это тоже я, только в вашей реальности. И я даже могу приблизительно знать, что там со мной происходит.
— А Леночка?
— Леночка вряд ли. Во-первых, я всё-таки жрица, а во-вторых, у вас реальность не раскрылась ещё. Вы там как в бочке закупорены и Вратами, как обручами перехвачены. Только недавно кто-то изнутри гвоздём дырку проковырял, вот и потянуло в щёлочку иными мирами.
Сзади раздался смех весьма схожий с конским ржанием. На аллее появился кентавр с крашеным хвостом:
— Никогда не думал, что могу так уродски выглядеть!
— Сам урод, — пробормотал ошалевший Паша.
— Вы, мальчики, не забывайте: тела разные, личность одна. Знакомьтесь. Это Паша, а это Таландре.
Откуда-то сверху кентавру на спину опустилась жрица, обняла его за плечи, потёрлась щекой о его щёку. Анна с изумлением поняла, что видит свою крылатую копию. Девушка так распереживалась, ей хотелось выспросить у своей половины всё-всё, но ни жрица, ни кентавр не выразили желания общаться с бестолковыми детьми пустоцвета. Они, целуясь, скрылись в парковых зарослях.
Паша проворчал:
— Видали, он ещё и хвост красит.
— Не он, а ты. Как только ты это усвоишь, так ответы на многие вопросы придут сами собой. А Таландре, между прочим, ещё и жениться собирается. Он как раз сейчас Норин предложение сделал.
— Мне?
— Я?!
Хильге захохотала так, что сонные птицы по-срывались с деревьев и ринулись спасаться спросонья кто куда.
— Не дрейфь, Паша! Норин шепнула мне по секрету, что ни за что не согласится.
========== Глава13. ==========
Олешка очнулся в палате реанимации. Над ним склонилась медсестра, лицо её расплывалось так же как в детстве бабулино, когда Олешка примерял её очки. Он хотел спросить,который сейчас час,но язык сухой и будто распухший не поворачивался во рту. Сестра спросила, как его зовут, он ответил что-то, что ей не понравилось. Она, видимо, хотела услышать какое-то другое имя. Да, точно, у него ведь другое имя. Он удержал медсестру за руку, пробормотал своё имя и снова провалился в тягучее варево безсознания. В другой раз прежде чем открыть глаза он ощутил, что кто-то держит его за руку. Рука была мягкая и приятно отдавала ему своё тепло. Мама.
— Сынок, сыночек, тебе больно?
Он подумал. Он не мог понять, что он чувствует, только знал, что до того, как открыл глаза, было гораздо лучше. Он видел и чувствовал такое, к чему хотелось вернуться.
***
Сначала мне привиделся дом. Небольшой деревянный дом на городской улице. Перед домом палисадник; заборчик и крыльцо покосились. В больших сенях пол мокрый, кругом корыта и ушаты, пахнет дешёвым мылом. Полная женщина в косынке и переднике стирает, мыльная пена плюхается через край корыта. И вдруг я понимаю, что эта зачумызганная тётка — я. По дому бегают и визжат дети, человек пять не меньше. Самый младший перебирает что-то ручонками сидя рядом со мной в большой плетёной корзине. Девочка по старше суетится у печи. Она удивительно похожа на Рея: тот же острый подбородок, большие тёмные глаза, чётко очерченные тонкие брови.
— А ну! Хватит визжать! — прикрикнула я на детей.
Голос не мой, он какой-то сухой, хриплый, и говорить мне отчего-то очень неудобно. Поясницу ломит, жжёт истёртые стиркой руки, а впереди ещё куча белья. Дети на минутку примолкли, и я краем уха слышу, что к дому подъехала повозка, по деревянному тротуару простучали шаги. «Кого это к нам принесло?» — тревожная мысль мелькнула в голове, а двери уже распахнулись. В проёме обозначился тёмный силуэт: мужчина в круглой плоской шляпе — как-то она называется специально — и с тростью, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, входит в сени. Он щурится силясь разглядеть в полутёмных сенях хозяйку, так как солнце сколько не старается — не может осветить сени сквозь низенькое боковое оконце. Дети с воплями вынеслись из комнаты, шлёпая ногами по лужам, закружились вокруг матери, совсем не обращая внимания на вошедшего незнакомца. Только старшая девочка украдкой стреляет глазами. Мужчина тем временем по-хозяйски отыскал приличный стул, даже протёр его только что выстиранной тряпицей и уселся посреди тазов, положив ногу на ногу. Он в упор разглядывал меня и чуть улыбался, как улыбаются люди приятным воспоминаниям. Тут младшенький в корзине заорал истошным басом, размазывая кулачком крупные, как горошины, слёзы, оплакивая своё малышковое горе.