— Катька! — раздражённо крикнула я. — Брось горшки, поди с Мишкой на солнышко. И вы, оглоеды, а ну, марш отседова! — и я наподдала детям мокрым, скрученным в тугой жгут, полотенцем.
Когда в сенях стало наконец тихо, я тоже села на расшатанный табурет, устало сложила руки на коленях.
— Неужели это ты? Каким ветром тебя сюда занесло? Я слыхала, что ты теперь живёшь на югах. Смотри-ка! Прямо барин: в костюме, в шляпе.
— Я искал тебя.
— Зачем?
Мужчина склонил голову, постучал носком ботинка по трости, переложил что-то из кармана в карман.
— Сам не знаю.
Мы оба замолчали не зная, что сказать.
— Зря ты это… я давно уже не та девочка, с которой ты убежал
с фермы Каннингов. Я теперь, видишь, замужняя клуша, толстая и беззубая. И легче сдвинуть здание городского собрания, чем заставить меня лишний раз выйти из дому. Да и некогда мне. Видал, сколько мне богатства привалило? Зачем ты пришёл сюда, если не посмеяться над моим уродством?
Но он не слышал моих слов, кивнул в сторону распахнутой двери — с улицы слышался детский гомон, лай соседской собаки, басовитые вопли Михаила:
— Неужто все твои?
— Мои. Вот Катерина подросла, помогает.
— А муж где?
— Известно где. На Кавказ уехал. Туда теперь все мужики потянулись, кому дома делать нечего.
Неожиданно резко мужчина подался вперёд, стул отчаянно заскрипел.
— Пойдём со мной!
В глазах его я увидела и боль, и надежду, сама заморгала растерянно:
— Да куда ж мне. У меня стирка вот, и дети… На что я тебе?
— Прости, прости! Я глупость сказал, знаю. Но ведь это от сердца! Прости меня! — мужчина заговорил быстро, резано, боясь, что если не скажет сейчас всего, то оно сожжёт его изнутри. — И зря ты себя так! Ты всё такая же. У тебя глаза те же. Помнишь, Шерри, ты часто смотрела в зеркало прямо себе в глаза, словно старалась заглянуть в собственную душу.
Я ни слова не могла сказать в ответ, слёзы душили меня. Я вспомнила, как была молода, свободна и счастлива. Это было настоящее счастье — горячее, яркое и певучее. А теперь боль и горечь одиночества. Одиночество — при том, что тебя окружает столько народу!
***
Подлые рыжие лучи восходящего солнца ринулись через широкое окно на террасу, заблестели на золотом шитье покрывала, сбитого в ком, разбудили мужчину, полночи метавшегося в жару, успокоившегося лишь к утру. Лоб его блестел испариной, тёмные длинные волосы спутались, прилипли к горячим влажным щекам.
— Что со мной, где я? — он попытался сесть на кровати, сил не хватило.
— Нет-нет, не вставай, тебе нельзя! — к нему бросилась Дина.
Она всю ночь провела у его постели, тоже задремала только к утру. Проклятое
солнце и ей не дало покоя.
— Тебе ещё нельзя вставать, Рыцарь! Ты ещё слишком болен.
— Я не рыцарь, ерунда какая! Я художник, — взгляд у мужчины прояснился. — Дина. Что ты здесь делаешь, Дина?
— Ты — Рыцарь. Как можно не помнить? Меня же ты помнишь, или нет? Кто я, по твоему, если не твоя воспитанница? — девушка, измученная бессонной ночью, пыталась уложить мужчину обратно в постель. Опрокинулся кувшин, стоявший рядом с кроватью.
— Ах! Господи! Притиранье разлили. Что мне скажет госпожа?
— Оставь, Дина. Ничего страшного, я приготовлю новое, — на террасу влетела Хильге. — Не плачь, девочка, ты устала. Иди, поспи, я побуду с ним.
— Но ведь Вы же сутки пробыли в Храме, Вы тоже устали.
— Ничего, я привычная. А он из-за жара не может разделить реальности, так бывает, когда личность начинает осознавать множественность своего бытия. Не волнуйся. Иди, расчеши свои маленькие чудесные крылышки и припудри нос, раз не желаешь спать. Кое-кто с рассвета болтается у ограды и в нетерпении бьёт копытом.
Преподаватель живописи вернулся в мастерскую под конец рабочего дня. Не глядя, по привычке запер дверь на крючок.
— Где мои? Не работают? — прошёл вдоль мольбертов.
Натурщица сидела на подиуме накинув на плечи шёлковый халат. Студенты уже все до единого сбежали.
— Так всё уже. Уроки закончились.
Томный поворот головы, рука, картинно лежащая на обнажённом колене, глубокий взгляд. Столько раз виденный в разных постановках образ стал обволакиваться новым, незнакомым воспоминанием.
— А что же Вы?
Натурщица молча смотрела на преподавателя, а он, понимая, что происходит нечто, выходящее за рамки дозволенного, мучительно пытался это прекратить и не мог. От еле заметного движения плеч шёлк соскользнул на пол. Шаг к подиуму, лишь для того, чтобы подать халат. Мысль «Глупости. Я никогда не отношусь так к натурщицам. Это не профессионально». И он уже стоит на коленях рядом с подиумом обнимая обнажённое тело, прижимаясь горящей щекой к прохладному мраморно-белому плечу. Из разжатого кулака выпадает мятое розовое перо. Её тонкие пальцы в его чёрных с проседью волосах, жилка, пульсирующая под тонкой кожей на шее, раскручивающийся маховик дыхания, одного на двоих.
Вернувшись в осязаемую действительность, мужчина понял, что у него жутко чешется нос. Открыв глаза он увидел, что лежит уткнувшись им в мягкое пушистое крыло партнёрши.
— А ты быстро поправляешься, — мурлыкнула Хильге. — Это хорошо, потому что я должна идти, а Дина устала с тобой возиться, ей надо хорошенько поспать. От всей этой маеты у неё крылья уже полиняли и растут плохо.
— Я не хочу тебя отпускать. Давай уедем вместе.
— Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.
— Ах, как у вас, у жриц, всё сложно, — досадливо вздохнул Рыцарь, — я могу хотя бы проводить тебя до дверей?
Выйдя на балкон, они спугнули молодую парочку. Дина, перевесившись через перила в сад, целовалась с вишнёвым кентавром. Увидев Жрицу и Рыцаря, Холо отпрянул в смущении, и Дина от неожиданности чуть не кувыркнулась вниз. Хильге сдвинула брови, притворно посуровела:
— Холо, ты не слишком торопишь события?
— Разве счастье может быть преждевременным? — с грустью молвил Рыцарь.
========== Глава 14. Делай.что должен, и будь что будет. ==========
Над городом кружит стая птиц: чёрные точки на фоне монотонно серых облаков. Их крики царапают по сердцу. Уныло качают ветвями почти до гола раздетые деревья, им горько от своей наготы, но иначе они не могут. Середина октября. Уже который вечер подряд ужасно болит голова. Не могу поверить, что муж уехал всего полтора месяца назад. Кажется, что его нет целую вечность. Я хочу его настолько сильно и беспрерывно, что к вечеру меня начинает тошнить. Я всегда больше всего хочу именно того, чего сейчас нет. Но такого не случалось ещё со мною никогда! Опять это ожидание! Всю жизнь приходится чего-то ждать, будь оно проклято! Оно так тяжело от того, что сделать ничего нельзя, и узнать ничего нельзя. Я не могу отделаться от мыслей: как там, что там. Я боюсь. Я не могу больше не спать ночью, лежать, вперив глаза в потолок, и снова прислушиваться к шагам на лестнице точно зная, что никто не придёт.
Ветер затих в деревьях, дождь шелестит по крыше,
Где-то в углу, в простенке тихо скребутся мыши.
Тучи так низко повисли, словно в окне застряли.
Чёрным пятном тяжёлым кошка на одеяле.
Я задыхаюсь в постели, что-то должно случиться.
Жалко тревожно кого-то кличет ночная птица.