Что ж тебя нет так долго? Страшно одной средь ночи.
Слушая стоны дома я вспоминаю «Отче…».
В училище заходила Нато. Наконец-то! В последний раз мы виделись вскоре после выпуска. Тогда она была вполне счастлива. Диплом после продолжительных боёв она защитила, имела кое-какой заработок. У неё появился новый парень. За время нашего знакомства я видала Нато всякой: устраивающей пьяную сцену, злой и грубой, весёлой до истерики, решительно боевой. В этот раз она была потухшая, словно её высосали изнутри, оставив одну шкурку.
— Что с тобой?
— Не знаю. У меня всё хорошо.
— Может, это твой новый парень?
— Ну, что ты! Он замечательный, он мне выставку организует и вообще… Правда, я очень счастлива.
— Поцелуй меня.
Какая трогательная нежность.
Утром, наплевав на все дела, я сбежала в сад. Моросит дождь, мелкий, еле заметный, будто сам воздух сочится влагой. Я спускаюсь по узкой тропинке с пригорка к роще. Под ногами чавкают отсыревшие листья. Тихо кругом. Умиротворённо. Делать в саду особенно нечего. Я собрала упавшие яблоки, получилось три корзины. Смела с дорожек листву, она уже успела сопреть и густо пахла осенью. Во влажном воздухе все запахи будто тяжелеют и насыщаются. Стоит дотронуться до любой ветки, и запах смородины или калины обволакивает с головы до ног. В конце концов я бросила искать себе дел и села на скамейку — слушать. Если просто сидеть и слушать, что делается вокруг, приходят странное ощущения. Сначала кажется, что вокруг тихо-тихо, но потом тишина начинает наполняться звуками: с полигона на Щёлковском хуторе доносятся выстрелы, звонкие одиночные и по-басовитее очередями. Смена Рею готовится. С другой стороны ветер доносит шуршание шоссе, уже лет двадцать, как оно стало неотъемлемой частью звуковой картины. Из посёлка доносится собачий перелай.Слушать особенно хорошо в такие вот дни: звук разносится гулко, отчётливо. Каждый словно очерчен, оправлен в рамку, сам по себе единственный и достойный, в то же время гармонично сочетающийся с другими.
Постепенно отрешаясь от объёмных звуков начинаешь слышать совсем другое. Где-то тенькнула птица, как свисток детской игрушки, капает вода с крыши. Одна капля бьётся обо что-то звонкое, вторая глухо падает на кучу мокрых листьев. Кап-кап; кап-кап. Пахнет мокрым деревом и смолой, и я спускаюсь ещё глубже. Я слышу, как шуршит под осенним ковром ещё зелёная трава, как качнувшись, отпрянула ветка, отпустив от себя последний лист, а он лёг на землю где-то рядом с моими ногами.Я вливаюсь в окружающий мир, становлюсь им. Ушло всё лишнее — сомнения, страхи, боли. Вдох — я вбираю в себя тишину, выдох –смешиваюсь с воздухом, с землёй, с деревьями. Я дождь, я небо. Нет ожидания. Потому что нет времени. Всё предопределено бесконечностью повторений. Я мир, мир — я. Всё происходит так, как должно происходить. И в этой безбрежности тоненькой паутинкой звенит лёгкое «прощай». Я открываю глаза.Я знаю, что Нато больше нет в нашей реальности. И смерти тоже нет. Есть долгожданное отдохновение перед следующим всплеском жизни.
***
В больнице всё было по-прежнему. Мать уже устала плакать и волноваться. Она тихонько сидела рядом с постелью сына как понурая серая мышка. У него поднялась температура, он лежал неподвижно с закрытыми глазами, иногда шепча что-то невразумительное. Врачи разводили руками: « А что вы хотите? Бывший наркоман, организм изношен. Хорошо ещё из комы вывели». Мать вздыхала, обтирала влажным полотенцем лицо, плечи, руки непутёвого сына. Кто виноват в том, что так сложилось? Не повезло в жизни ей, не везёт её детям. Виновата она, что не усмотрела. А поди усмотри за двумя пацанами, когда с утра до ночи на работе, когда отца нет, а отчим, он и есть отчим.
В горячечном бреду Олешка опять видел лица. Хильге неслышно ругала его и звала, Давр хмурился, смотрел строго и выжидающе. С каждым разом видения становились всё отчётливее, пока однажды Олешка не услышал грозный рокот Давра:
«Душа единая в телах двух братьев,
В прикосновеньи двух миров проклятье
Лишь смерть преодолев, откроешь суть событий…»
И в догон быстрый шёпот жрицы: «Если первым окажется твой брат — мы убьём его. Падший не поведёт вышних. Торопись, Оленёнок!»
Олешка проснулся от холода. Меж деревьями просвечивало умытое росой солнышко. Парень лежал в уютной ложбинке меж камнями, обросшими мягким тёплым мхом. Вокруг шумел утренний лес, наполненный до краёв птичьим щебетом. Трава, цветы, огромные листья лопуха были мокры от росы. Олешка выбрался из своего убежища и огляделся. В нескольких шагах от него лес кончался, широкая тропа вела на гору, покрытую густым покрывалом разнотравья с яркими точками лилового клевера, жёлтых лютиков, белых зонтиков тысячелистника. Олешка с любопытством оглядел и себя тоже. Одежда на нём была чужая, великоватая. Плотные полотняные штаны мешком висели на его худосочном тельце, подхваченные разноцветной верёвочкой, меховой жилет болтался почти до колен, босые грязные ступни — и те были не похожи на его настоящие ноги. Меж камней, там же, где он спал, он нашёл сумку с длинным ремнём. В ней оказались фляга с водой и завёрнутые в крапивные листья куски жареного мяса. Он повздыхал и, жуя на ходу, направился по тропе в гору.Босиком идти было колко. Олешка попробовал как в тот раз, когда он путешествовал со жрицей, сказать себе, что он здоровый и сильный, расправил плечи, задрал подбородок, но это не помогло. Он всё равно чувствовал себя скверно. Впрочем, это всё равно было лучше, чем лежать прикованным к больничной койке. Тропа извивалась по склону выбирая путь полегче. Порхали с цветка на цветок пестрокрылые бабочки, стрекотали и разбрызгивались из-под ног кузнечики.Лес остался далеко позади, вокруг раскинулась от края до края незнакомая, полная загадок и ожиданий, реальность. Тропинка вела всё дальше в горы, кроме неё ничто не указывало на то, что здесь обитают люди. Олешка очень удивился, увидев впереди на каменном выступе статую. Ветер обтесал и выгрыз камень вокруг, но застывший кентавр выглядел так, словно природа и время не посмели прикоснуться к нему. Он твёрдо стоял уперев в камень все четыре копыта, лук в его руках готов был выстрелить. Лицо и торс принадлежали юноше, а конское тело украшали огромные, размахом в десяток метров, крылья. Олешка долго рассматривал
изваяние, осторожно перебрался на карниз и погладил ладонью лошадиный круп.Обычный камень, такой же как и вокруг, словно статую вытесали прямо здесь.Перейдя обратно на тропу, парень глотнул из фляжки и пошёл дальше.
Крутой поворот тропинки вывел Олешку к деревянной лачуге, притулившейся к склону горы.Лачуга была мала, но построена добротно. На камне близ входа сидел старик и штопал рубаху грубой серой нитью, вставленной в длинную с широким ушком иглу.Голова старика была совершенно седа, но тело дышало силой и здоровьем. Не поднимая головы, он проворчал: «Наконец-то. Сколько можно тебя дожидаться, Путник? Я стол накрыл давно и рубаху тебе заштопал. Ты еле тащишься. Пойдём обедать, там хлеб уж небось зачерствел, а мясо в твоём мешке, должно быть, протухло». Посреди лачуги стоял стол, рядом широкая лавка, служащая, по всей видимости, и лежанкой. Окна нет. Две стены сплошь закрыты полками, на которых вперемешку стоят книги, горшки и склянки. В правом углу немудрёный очаг. После еды навалилась дрёма, сладкая и лёгкая, не то, что муторное забытьё болезни.
Старик спросил не открывая глаз:
— Куда идёшь-то?
— Так. Иду куда-нибудь.
— Ты на запад иди. Когда спустишься до развилки, возьми влево. Скоро дойдёшь до усадьбы. Точно знаю, по вечерам туда частенько наведывается одна из жриц. Она тебе точно что-нибудь дельное присоветует. Они же, того, видят всякое там у себя в Храме.
— Будущее?
— Бывает и будущее, а бывает и не поймёшь что!
— А что за статуя тут недалеко? Как живая прямо.
Старик почесал лоб корявым пальцем и хмыкнул.
— Это не статуя. Это сам Лесь. Когда он родился, то все сразу поняли, что это Бог. Он ведь родился с крыльями. У простых кентавров, дело известное, и копытца-то вырастают только к пяти годам, а крылья уж только лет через двести. А тут на тебе — сразу всё! Ну, и нашлись, конечно, добрые люди. Пожелали зла-то мальчонке. Вот одна Богиня, особо ревнительная, взяла, да и в камень его. И стоит он тут уже не одну тысячу лет.