Муро Сайсэй
Бабочки
© ИП Воробьёв В. А.
© ООО ИД «СОЮЗ»
Если говорить о смерти человека, то едва ли что-нибудь способно вызвать более сильное впечатление какой-то строгой чистоты, от которой рука невольно тянется оправить воротник одежды, чем смерть совсем еще юной девушки. И жизнь, и смерть девушки полны непередаваемого очарования. Когда из жизни уходит юное существо, еще не испытавшее всего, что положено испытать человеку, какою безутешною красотою веет от его смерти, и как неизмеримо обидно бывает за этот преждевременный уход.
Всякий раз, как Дзинкичи бывал очевидцем смерти девушки либо слышал об этом из чужих уст, его с новой силой охватывало горькое чувство обиды и укоризны, обращенное к кому-то вдаль. Да, именно, – обращенное к кому-то вдаль, хотя это выражение, быть может, и покажется бессодержательным, – трудно выразить иными словами истинный образ смерти.
Кимико, дочь Дзинкичи, была гимназисткой пятого класса. Она росла, вытягиваясь, словно молодая сакура. В гимназии их было шестеро – неразлучных подруг, всегда державшихся вместе, где бы они ни появлялись: на улице, в кинематографе, заходя куда-нибудь выпить чаю или поесть.
В доме Дзинкичи они бывали часто, приходили по очереди то в одиночку, то по двое, проводили с Кимико добрую половину дня за приготовлением уроков и за разговорами. Сначала Дзинкичи с трудом различал их: они казались все на одно лицо, и Дзинкичи даже удивлялся, до какой степени гимназистки похожи друг на друга. Только одна из них резко выделялась своим ростом. Она носила странное прозвище – Ямачин – и была ростом пяти футов с тремя дюймами, что для ее семнадцати лет казалось необычайным и бросалось в глаза.
При встрече с подругами дочери Дзинкичи здоровался с ними через сад легким кивком головы и ограничивался потом вопросом:
– Кто это был у тебя сегодня?
– А, это Ямачин, – следовал лаконичный ответ дочери без пояснения, что, собственно, значило это странное имя.
Приходила затем Курико круглолицая пухлая девица, у которой, когда она была третьеклассницей, было всегда удивленное выражение глаз; начиная же с пятого, глаза стали глубокими и затемнились той тенью, какая бывает у девочек, расстающихся со своим детством.
Курико была дочерью владельца известного ресторана и, по-видимому, всегда делилась с Кимико завтраком, потому что Кимико часто говорила:
– Ах, какой вкусный кинтон [Пюре из сладкого картофеля с сахаром и каштанами – Здесь и далее примеч. переводчика] был сегодня у Курико!
Или:
– Ох, эта Курико! Подумаешь, какое лакомство – соленья из Каназава [Город в префектуре Исикава], а ей только их и подавай.
И Кимико заворачивала на завтрак, что было повкуснее, и несла в гимназию.
Когда приходила Курико, то они с Кимико все время шептались в комнате, где стояло пианино. Остальные подруги тоже держались тихо, стараясь не привлекать внимания посторонних, и разговаривали сдержанными голосами.
Трудно было сказать, откуда взялись ласкательные прозвища и трех остальных подруг: Тана, Токо и Сэночин. Тана происходила из района Ситамачи [Район мелких торговых предприятий в Токио, характеризующийся мещанским вкусами его жителей]. Черты характерной «мусумэ» [Юная мещаночка] в ней лишь наполовину сглаживались гимназической формой. Токо более других выглядела девочкой. В Сэночин было что-то от барышни из хорошего дома. Все пять гимназисток никогда не называли друг друга настоящими именами, а обращались друг к дружке так:
– Ямачин, знаешь, что?
Или:
– Послушай, Сэночин.
Если кто-нибудь вдруг звал: «Токо! Токо!» – то Токо сразу отзывалась: «Что-о?» – словно это было ее настоящее имя.
Дочь Дзинкичи, как сказано, носила имя Кимико, но подруги называли ее Мурокко.
– Мурокко! Мурокко! – звал кто-нибудь, и Кимико как ни в чем не бывало откликалась:
– Что тебе?
Жена Дзинкичи – Умэ – уже два года как лежала разбитая параличом. Навещать ее приходили только пять подруг Кимико. Было что-то странное и даже жуткое в этом зрелище, когда девочки появлялись в садике, стараясь бесшумно шагать по раскиданным камням дорожки, каждая держа по букету цветов в руках и, неизвестно почему, стараясь втянуть голову в плечи. Все они – здоровые и краснощекие, как на подбор, – останавливались среди садика и ждали, пока выйдет Кимико. Казалось, что от их плотных крепких фигур в одно мгновение рассыплется тонкая и изящная красота садика.
При виде подруг дочери Дзинкичи всякий раз поражался их большим ростом. Ему как-то не верилось, что они ровесницы Кимико. Но еще более поражался он, убеждаясь, что самой крупной из них была его собственная дочь. Он с удивлением думал тогда, какая она стала большая.