Комиссар снова задумался, понемногу прихлебывая пиво.
— А что, идея! — изрек он наконец. — Хорошо, звуки звуками, но неужели вы ничего не видели?
— Почему же, один раз видела. Типа из соседнего дома, который разорялся под ее окошком и грозил ей кулаками. С четвертого этажа мне отлично было видно его макушку. Лысины не заметила. Мужик вопил, что у него малые дети, которые проснулись и плачут. А гражданка, которая подзуживала его из окна второго этажа, должно быть, доводилась ему женой и мамочкой плачущим деткам. Граждане из других окон активно ее поддерживали. Сцена вполне живописная, но совершенно неинформативная. И больше ничего.
— Но к этой особе, наверное, кто-то приходил…
— Опомнитесь, — сурово сказала я. — В свидетели-очевидцы я гожусь, как паралитик в балет. Во-первых, я не торчала в окне часами, во-вторых, музыка ревела по ночам, когда по определению темно, в-третьих, даже если бы к ней бегали табуны воздыхателей, я видела бы только их макушки. Для вас я куда полезнее в области дедукции, лучше расскажите мне побольше о том, как эта покойница прикидывалась журналисткой. В конце концов, мы с ней одного пола, женщина женщину всегда быстрее разгадает.
Наверное, следствие зашло в тупик, потому что, недолго думая, Гурский рассказал мне, что больше всего сведений они все-таки нарыли о погибшей Борковской, нежели о живой. Мнения были весьма различные, противоречивые и кого угодно могли сбить с панталыку.
— А вообще эта ваша соседка даже не уверена, сколько человек видела в той машине, — вдруг добавил полицейский. — Она всматривалась в блондинку за рулем, но не исключено, что в машине сидел и пассажир. Ей мерещится теперь, что на сиденье рядом с водителем кто-то был, но человек или, скажем, крупный пес, уже не помнит. А когда блондинка все-таки развернулась и отъехала, у нее выстрелила выхлопная труба, — То есть соседка засекла как раз момент убийства, — мгновенно заключила я. — Выхлоп и выстрел звучат очень похоже, особенно если она это слышала из помещения. Она находилась в доме?
— Нет, снаружи. У дверей.
— Ну почему она не вышла на улицу! Был бы очевидец!
— А вы не могли как раз в тот момент выглянуть из окошка кухни?
Сконфузившись, я попыталась дать комиссару многочисленные советы. Не может такого быть, чтобы вообще не нашлось свидетелей. Соседка ведь объявилась через три дня. На стройке, что напротив моего дома, могли возиться строители. Или какой-нибудь форменный балда шлялся неподалеку, но даже не отдает себе отчета в том, что именно он видел. Надо поговорить с живой Борковской, невозможно, чтобы она ничего не знала о том, что творилось!
Со своими советами я слегка запоздала, потому что следователи пришли к тем же выводам.
— Но вы никому не скажете, что я вам столько выболтал? — умоляюще спросил Гурский, прежде чем попрощаться. — Посторонним людям тайны следствия не выдают, меня мигом выставят из полиции.
Я поклялась молчать как могила, хотя смысла в том не было никакого. Тоже мне великие тайны, о которых в курсе весь белый свет. Я запросто могла бы поговорить кое с кем и теперь знать гораздо больше полиции. Можно, например, позвонить настоящей журналистке Борковской и заявить, что жажду дать ей интервью. Она вроде бы занимается криминалом, тема для меня очень даже близкая. И через час дружеского разговора мы с ней наверняка стали бы лучшими подругами.
Конечно, это вовсе не означает, что я собиралась подложить комиссару Гурскому жирную свинью.
Мои планы потихоньку приобретали цвет и форму, благие намерения окрепли, превратившись в настоящий железобетон. Но предпринять я ничего не успела, потому что на следующий день, после короткого и невразумительного телефонного разговора, примчалась Мартуся.
— Слушай, я страшно извиняюсь, — закричала она от калитки, — но мне сделали такое предложение, какое можно услышать только раз в жизни! Я должна с этим человеком поговорить лично, а он уезжает в Венесуэлу! Это все-таки не за углом, сама понимаешь…
— За каким чертом киношнику понадобилось в Венесуэлу? — недовольно пробормотала я, придерживая дверь. — Если покупать очередной слезливый сериал, то я не желаю иметь с этим ничего общего. То есть, наоборот, желаю: я уж задала бы ему парочку вопросов!
— Ничего не покупает, он едет как частное лицо, у него хобби такое — латиноамериканский фольклор. Но к тому времени, когда он вернется, я должна написать сценарий. И надо с ним все-все обговорить!
— Да ради бога, обговаривай! Но я тебя предупреждаю, что нам с тобой тоже надо обговорить много чего.
— Чего именно? — забеспокоилась Мартуся.
— Ты же мне сама велела заняться нашим трупом, правда? Ну вот я и занялась. Зато теперь хо-хо!
— Не пугай меня! Можешь чуть-чуть подождать? Я договорилась с ним на два часа, значит, во сколько мне надо выезжать?
— Ты с ним где встречаешься?
— На Хелмской.
— Да Хелмская отсюда в пятнадцати минутах. Даже если по дороге застрянешь в пробке.
У нас с тобой как минимум полтора часа.
Эти полтора часа мы провели крайне суетливо, потому что Мартуся никак не могла сосредоточиться, взбудораженная перспективой сменить документалку на художественное кино. Я тоже была слегка рассеянна, старательно пытаясь влезть в шкуру убийцы.
Эффект от нашей кутерьмы сказался вечером, когда Мартуся вернулась.
— Ты мне так вбила в голову эту ивовую покойницу, что она у меня все время с языка срывается, — сказала она, в радостном оживлении сметая с моего буфета кошачьи миски. — Слушай, я сразу позвонила Тадеушу, он придет сюда прямо сейчас. Ты ведь не против? Это вообще-то твой агент, но мне хотелось посоветоваться с ним…
— Ну и отлично, пусть приходит. Что ты хочешь сделать?
— Я по дороге купила ветчину. Можно положить ее в холодильник?
— Можно. Замечательно, котам будет что кушать.