И я ждала его весь день. Приглядывалась ко всем покупателям мужского пола, даже к не самым мрачным и высоким, а в минуты затишья сверлила глазами дверь. Не то чтобы делать было совсем нечего, но отчего-то неведомый Тёмочка казался мне крайне занимательным. Еще бы, при такой-то бабушке. И ее подруге. Конечно, был вариант, что они родственницы, но ночью я набросала их портреты и не нашла ни единой общей черты, а теперь пальцы чесались запечатлеть Тёмочку. Воображение рисовало эдакого туповатого детину, не способного самостоятельно завязать шнурки и по любому поводу басом орущего: «Ба-бу-шка!». И всякий раз, представляя, как ухоженная старушка в отглаженном костюмчике подтирает детине сопли накрахмаленным платком, я глупо хихикала.
Я хихикала, а Тёмочка словно чувствовал подставу и за Афродитой не спешил.
Часов в семь надежда начала корчиться в судорогах, в восемь – уже едва трепыхалась, и за пять минут до закрытия окончательно издохла. Ближайшие два дня были моими законными выходными, а потому шанс обменять статуэтку на кодовое слово уплывал к Марье, которая наверняка не оценит его по достоинству. А ведь мы со старушками так старались...
Знаю-знаю, детский сад, но мне отчаянно не хватало ярких впечатлений.
По крайней мере, так я думала, когда начала планомерно выключать свет. Помимо потолочных ламп в «Лавке счастья» еще и каждый стеллаж подсвечен своим цветом, но сделано все так по-дурацки, что тумблеры разбросаны по всему залу. Вот я и ходила от одного к другому и почти справилась с задачей, когда неожиданно звякнул дверной колокольчик. Я обернулась да так и замерла, глядя на массивную темную фигуру, с одной стороны чуть озаренную синим маревом от книжного отдела, а с другой – красным сиянием от полки со свечками. Только их я еще и не отключила.
– Мы уже закрыты, – проблеяла я, когда фигура не шевельнулась, и зачем-то добавила: – Приходите за своим счастьем завтра, с девяти до девяти.
Ну не дура ли?
Мужчина – а женщиной эта глыба быть точно не могла – молча двинулся вперед. Но не ко мне, а к кассе, и вот тогда моя дурость включилась на полную. Я зачем-то рванула ему наперерез, прошмыгнула за стойку и уже почти нажала кнопку. Нет, не ту что должна открывать несуществующий тайник с вибраторами, а ту, что подает волшебный сигнал бравым парням из охранной фирмы. В общем, я уже ощутила пальцами гладкость этой кнопки, когда мужчина очень спокойно и очень сухо попросил:
– Не надо.
В фильмах после таких просьб на героев обычно наставляют оружие, и я зажмурилась, размышляя, совершить ли перед смертью свой последний героический поступок. Нажать или не нажать? Но опять не успела ничего решить, потому что мужчина продолжил:
– Я за статуэткой.
Я ждала этих слов весь день и все равно несколько секунд ошалело моргала, переваривая информацию. Он это серьезно? На пороге сказать не мог? Или я чего-то не знаю, и в мире принято вваливаться в закрытый магазин и пугать продавцов до полусмерти? По-моему, почти погашенный свет – отличный такой сигнал. Да и я помогла своим вполне разборчивым «мы закрыты». Что еще надо было сделать? Сплясать и спеть о режиме работы «Лавки счастья»?
Я так накрутила себя этим внутренним диалогом, что даже не сразу разглядела долгожданного Тёмочку – перед глазами стояла алая пелена гнева. Но когда она развеялась, слова о высоком, мрачном и опасном заиграли новыми красками. Разумеется, скудное освещение тоже поспособствовало, но думается мне, что и в ярких солнечных лучах претемный лик его остался бы неизменным.
Тёмочка оказался поистине высок – нас разделяла только стойка, и на таком расстоянии, чтобы разглядеть его, мне пришлось запрокинуть голову. Да, я не самая высокая девушка в мире и каблуков не ношу, но все-таки метр семьдесят два... А рядом с этим гигантом даже они казались лилипутскими. Также Тёмочка был поистине мрачен. Может, из-за того, что я все еще держалась за кнопку, а может, он так и ходил по жизни со сдвинутыми бровями и молниями в глазах. В лице, словно высеченном из гранита, я не нашла ни единой радостной черточки, и откровенно блондинистая (даже в полумраке) шевелюра отнюдь не добавляла его образу позитива. Ну а насчет «опасного» и говорить не стоит. Если честно, теперь мне уже не очень хотелось спрашивать треклятое кодовое слово, ибо у Афродиты и без того были все шансы стать «тупым предметом» в деле о моем убийстве.