Шикарно. Все-таки в сумасшествии есть свои плюсы – одиночество мне точно не грозит.
Я попытался показать Афродите язык, не все же только ей дразниться, но в тот же миг в мои щеки впились острые пальцы, разворачивая меня лицом к потолку. Где-то там, в вышине, маячила непропорционально огромная голова очень испуганной Лены-Леры-Лоры и беспрестанно шевелила пятью плоским губами. Я разбирал только отдельные слова.
– Не знала... как же... бабушка... вредить... зелье... сердце... любовь... опасно...
– Что? – прохрипел я, пытаясь сосредоточиться.
Я знал, что это важно. Не настолько же она тупая, чтобы в последние секунды моей жизни говорить о какой-то фигне.
Лена-Лера-Лора повторила. Потом еще раз и еще, пока я не усвоил основные тезисы. Она не виновата. Поверила моей бабушке – ну не станет же та вредить родному внуку. Еще было какое-то зелье, про него надо сказать врачам. Не приворотное, нет, но оно должно было смягчить мое сердце. Остальное очень расплывчато, но мне и так хватило.
– Дура, – опять сообщил я, чтоб до нее наверняка дошло, и провалился в космический мрак, как в прорубь.
А очнулся уже в больнице.
4. Артем
Глава 4
Артем
– Уверен? – Егор угрожающе занес пачку листов над измельчителем, будто ждал, что я ринусь их спасать.
– Руби в лапшу, – кивнул я, устало откидываясь на спинку кресла.
Хотя, казалось бы, откуда взяться этой усталости? Неделю валялся на боку, отдыхал от твердой и горячей пищи, да материл поставщиков по телефону. Рай на земле. А по ощущениям меня будто самого через измельчитель пропустили. Болело все, от ногтей до волос, а если не болело, то ныло так противно, что хотелось растянуться, изогнуться, принять какую угодно позу, лишь бы это нытье сошло на нет.
В общем, безделье мне явно противопоказано. И я уже был готов покинуть белые стены сей гостеприимной богадельни, но напоследок решил заскочить к врачу и уладить пару вопросов. В том числе вопрос уничтожения моих анализов.
– А если вдруг надумаешь посадить свою отравительницу? – не унимался Егор. – Назад пути не будет, с компа я уже все снес.
Эта его дотошность меня всегда бесила, с самого детства. Наверное, потому мы и не ладили долгие годы. Скорее даже враждовали, несмотря на дальнее – очень дальнее – родство наших родителей. А потом как-то незаметно оказалось, что пересекаемся мы все чаще и все больше добровольно, и в случае проблем первым делом звоню я именно Егору Хорошеву. А он звонит мне. Предполагаю, это и называется дружбой, но точно утверждать не возьмусь. Свои отношения мы с ним никогда не обсуждали, и слава богу. Пожалуй, это единственный человек в моей жизни, который ни разу не пытался развести меня на эмоции.
– Хорошев, – вздохнул я, – или ты суешь бумажки в шредер, или я запихиваю их тебе в задницу.
– Тогда их извлекут и восстановят, – прогундел зануда, но послушно опустил результаты анализов в пасть измельчителя.
Раздался характерный лязг, и листки исчезли в недрах машины, превратившись в гору обрезков. Уточнять, проделал ли он то же самое с записями из городской больницы, куда меня и госпитализировали, я не стал. Разумеется, проделал, еще и санитарам поди на лапу дал, чтоб те забыли о вызове по моему адресу. Все-таки и от его дотошности есть польза.
Правда, когда Хорошев только явился меня забирать, весь такой прилизанный, с часами за сорок тысяч долларов и буквально сияющей над головой неоновой вывеской «ЧАСТНАЯ КЛИНИКА», убить его не возжелали разве что коматозники. Даже мне малодушно захотелось сделать вид, что я этого пижона знать не знаю, но затем на тумбочку выполз жирный таракан, и к отъезду я был готов раньше, чем Егор закончил переговоры о моей добровольной выписке.
– Вот и все, – вздохнул он. – Теперь никто не узнает, что великого Артема Невского пытались опоить стеклоочистителем. Кайся, ты потому суетишься? Боишься за репутацию? – Он поправил очки, одернул халат и, хитро ухмыльнувшись, пристроил зад на краешке стола. – Зря. Не ты первый. Правда обычно такое девицам в клубах подливают, и я не представляю, что она собиралась делать с твоим обмякшим телом, но...