Жизнь наша с бабушкой во флигеле текла мирно, тихо и однообразно, но для меня была полна наслаждений всякого рода.
Только-что я, бывало, проснусь по утру в моей кроватке, то и закричу во весь голос: "Баба Анна!" (бабушку мою звали Анной Васильевной), и тотчас же слышу - спешит ко мне баба Анна, постукивая палочкой и каблуками своих старомодных туфлей без задков, подойдет к кроватке, отдернет занавески, перекрестит меня и начнет целовать, а я, как баловень, только деру ноги к верху.
Тут, кряхтя, потягиваясь и зевая, начнет вставать и старая няня с лежанки, и Акулина, свернув войлок и подобрав подушки, идет одеваться в девичью.
Няня несет меня в гостиную, - бабушка садится на диван, меня сажает к себе на колени, и, с помощью няни и одной из румяных девушек, приступает к моему туалету - т. е. раздевает меня до нага, намачивает полотенце вином и сильно вытирает им мое грешное тело, которое от этой операции становится наконец прекрасного багрового цвету; потом расчесывают мне волосы, облекают в красную рубашку с голубыми ластовицами, и повязывают поясом из черной ленты, на которой выткана молитва Господня.
Само по себе разумеется, что в продолжение всей этой проделки над моею личностью, я барахтался и кричал, как следует делать всякому порядочно избалованному ребенку.
По окончании моего туалета, бабушка брала меня за руку и вела к образной, ставила на колена, а сама становилась за мной и нагибалась, добрая старушка, чтоб диктовать мне молитвы. Я крестился, клал земные поклоны и читал за бабушкой "Отче наш" и "Богородице-Дево, радуйся", а потом молился о здравии всех родных в следующих выражениях: "Господи! дай Бог здоровья папеньке, дяденькам тетенькам, сестрице (всем имя-рек), рабу твоему Матвею (т.-е. мне) и всем православным христианам".
-- Ну Матвей! скажет бабушка, ты, мне кажется, кого то пропустил, - а сама, знаю, за мной улыбается, - и я спешу положить земной поклон и закричать:
-- Дай Бог здоровья бабе Анне!
-- Вот молодец! говорит бабушка и начнет целовать меня. - Богу помолились, теперь пойдем чай пить.
И усадят меня в гостиной на диване, придвинут ко мне столик и подадут мне горячего молока с водой и сахаром.
Эту смесь величали "чаем" и подавали мне в маленьком приборе, на маленьком подносе; на чашечках, блюдечках и молочнице моего чайного прибора были представлены павлины и волки, и так естественно, что я часто забывал завтракать, чтоб на них полюбоваться.
После чаю, все дети бабушкины приходили из большого дома во флигель поздороваться с матерью и пожелать ей доброго утра.
У бабушки когда-то было двадцать один человек детей - но, в описываемую мной эпоху, их, увы! осталось только восемь: пять сыновей и три дочери.
Один отец мой был женат; прочие ж братья, чтобы жить вместе и не делить между собой родового отцовского именья, не женились....
Мужчины были погодки и, по тогдашнему обычаю коренных русских дворян, еще в колыбели получали ранг сержанта гвардии, и воспитывались в родительском доме лет до пятнадцати; потом отправляли их в Петербург, где они и служили, в полках своих, верой и правдой Царю и Отечеству. Иные вышли в отставку до незабвенного двенадцатого года, но, с первым призывом Царя, все опять поступили на службу и служили, кто в регулярном полку, а кто в милиции.
И все дети бабушкины, начиная с моего отца, старшего в роде, по-очереди подходили целовать у ней руку, а бабушка целовала их в лоб.
Поздоровавшись, бабушка сажала их вокруг себя, а меня, также по-очереди расцелованного всеми, брала к себе на колени, - и тут начиналась мирная, веселая беседа, особенно когда приходил, чтС не каждый день случалось, один из моих дядей, которого бабушка звала "маркизом", -- человек умный и веселый до крайности. Не смотря на шуточки и остроты моего дяди, заставлявшие смеяться даже самую бабушку, женщину серьезную, - дети вели себя при ней пристойно и чинно; вставали, когда она входила в горницу, и садились не прежде, как она сама садилась, говорили и смеялись тихо. Один я был у бабушки на особых правах, и мог безнаказанно бегать по горнице, кричать до истощения сил, одним словом, делать всё, чтС мне ни приходило в голову.
Отец же мой, постоянно одетый в черное платье, был молчалив и задумчив: он еще не мог забыть моей матери, которой мое рождение стоило жизни.
Дяди и тетки приносили мне часто по гостинцу, из числа которых бабушкою были исключены, один раз навсегда, конфекты, пряники и сласти всякого рода, под предлогом, что они портят ребенку зубы.