Один из дядей любил меня, как мне кажется, больше других, хотя все они меня любили без памяти и баловали без ума, - и я сам к этому дяде чувствовал какое-то безотчетное предпочтение. А он менее других баловал меня, и даже частенько на меня прикрикивал, когда я, бывало, начну орать так, что "хоть святых из избы вон неси". Но за то "дядя Володя" сидел со мной по целым часам, вырезывал для меня из бумаги салазки, строил карточные домики, или рассказывал мне сказки, такие удивительные и занимательные, что я просиживал подле него несколько часов, не двигаясь, не спуская с него глаз и слушая его, разиня рот.
Он никогда не дарил мне ни кукол, ни игрушек, ни конфект, потихоньку от бабушки, как делали мои тетки, - а принесет мне, бывало, бумаги, карандашей, кистей и красок, нарисует при мне домик с окнами, дверью и трубой, из которой вьется дым, подле дСма деревцо и забор - и заставит меня срисовывать. Или принесет с собой книжку с картинками, посадит меня к себе на колени и начнет мне показывать и толковать, чтС каждая картинка представляет.
Кроме дяди маркиза, дяди Володи, у меня еще было тогда двое дядей: оба Николаи, и младшего, для различия от старшего, весь дом называл "Николай Матвеич маленький", а этому маленькому Николаю Матвеичу было уже за тридцать.
ЧтР же касается до моих теток, то это были добрейшие существа, которых когда-либо носила земля. Обе они были девицы, и чтобы употребить в дело неисчерпаемые сокровища любви, которыми наделил их Бог, и которые они таили в своих сердцах, - они излили их на меня и на мою сестру, и заменили нам, впоследствии, покойную мать: старшая взяла на свое попечение мою сестру, а младшая - меня.
Старшая тетка моя до того была добра и сердобольна, что когда беспокоила ее неотвязчивая муха, то она, осторожно поймав ее, звала горничную и приказывала вынести ее за окошко. "Пускай себе живет, Божье создание" говорила старушка и увещевала горничную не сжимать слишком кулака, а нести муху до окна бережно и осторожно. Само по себе разумеется, что бедная муха, после перемещении из кулака в кулак, не вылетала из окна, как надеялась моя добрая тетка, а падала на-земь и погибала во цвете лет.
Мы с бабушкой обедали ровно в полдень, и только что войдет в гостиную старый "личардо" Илья Васильич, в сером сюртуке с серебряными пуговицами, величиною с блюдечко, и салфеткою в руках, доложить, что "кушать поставили", дети бабушкины вставали, подходили к ручке и уходили к себе в большой дом, где они обедали гораздо позднее. Мы же шли в столовую, и меня усаживали против бабушки на креслах, подложив под меня подушку.
Не помню хорошенько, чтС составляло наш обед; знаю только, что к концу его, старая няня всегда отпускала мне пояс.
Бабушка, для укрепления слабеющей груди, кушала после обеда саго, вареное на красном вине,--лакомство, до которого и я был большой охотник, и бабушка, чтоб подразнить меня, всегда придвигала к себе тарелку с саго и говорила: "Нынче я всю сагу съем, никому ничего не оставлю!" а сама смотрела на меня изподтишка, чтоб увидать громовое действие, которое произведут на меня эти слова, - но они решительно никакого действия на меня не производили, потому-что эта сцена повторялась каждой день и, я был совершенно уверен, что баба Анна сейчас же велит принести мое блюдечко с павлином и волком, и отложит на него для меня добрую порцию саго.
После обеда бабушка уходила к себе за перегородку заснуть часок-другой, - а меня поручала няне, которая уводила меня в мою комнатку, затворяла дверь в гостиную, сажала на диван, окружала игрушками, а сама принималась за чулок.
Тут приходили к нам, для компании, Василиса и кто нибудь из девушек, также с чулками в руках, и рты их не умолкали ни на минуту, а пальцы с иголками не переставали выделывать в воздухе разные штучки. Но разговор шел в полголоса, чтоб не разбудить бабушку.
Иногда няня рассказывала мне сказки о Бове Королевиче, об Илье Муромце, о судье Шемяке, и всегда одними и теми же словами, как будто бы читала по книжке. Скоро все эти сказки я вытвердил наизусть и начал просить няню рассказать мне что-нибудь новенькое.
-- Да что ж мне такое рассказать-то тебе? говорила старушка, - все, кажись, тебе пересказала, чтР знаю.
-- А расскажите-ка нам, Ульяна Федоровна, скажет девушка, как это вы видели, как казнили Пугачева, или как это в Москве люди мерли.
-- Охота тебе напрашиваться на такие страсти, скажет нянюшка; меня самою, как вспомню об этом времечке, мороз по коже подирает!
-- Пускай подирает, Ульяна Федоровна! а вы все-таки расскажите -- я так люблю, когда мне делается жутко.