И как начнет, бывало, Ульяна Федоровна рассказывать, то мне сделается так страшно, так страшно, что я прижмусь к ней как можно ближе и ноги подберу под себя, чтобы кто-нибудь из-под дивана не схватил меня за ногу.
-- Вот дети мои! говорит няня, я тогда еще была ребенок глупый, как моровую-то язву послал Господь на Москву. Жила я с покойной матушкой у богатого купца на Покровке, в большом, каменном дому, что выходил углом на самую площадь. Вот, как увидал купец, что люди начинают мереть как мухи, и накупил всякого рода провизии муки, дров, живности разной и много разного рода съестного, наложил все анбары битком, да и ворота на запор, да и прикрепил их цепями железными, и железными ставнями окна на улицу заколотил.
"Вот мы и начали жить затворниками; скука-то, скука то такая, что ужасть! Одно было утешение: встанем, бывало, на подоконники, да и давай смотреть в сердечки ставень, чтС делается на улице. А посмотришь, то такого страху наберешься, что по целым ночам не спишь -- так озноб и пробирает, словно лихорадка трясет.
"Видала не раз, как это каторжники, в дегтярных зипунах, выносят покойников из домов, а иные грешные тела просто бросят из окошка, с третьего этажа, на улицу, да уж после и подберут их или потащат баграми до телег, набросают их туда кое-как, одного на другого, да и повезут хоронить; а телеги-то скрипучие такие, да тяжелые! как заскрипят, да застукают по мостовой -- так и бежишь спрятаться в погреб, уткнешься в угол носом, зажмешь уши, да и простоишь так, пока хозяин не придет сказать, что телеги проехали.
"Раз.... вот уж страху-то мы набрались - и Господи Боже мой! какого страху! - Раз, дело было к вечеру, - вдруг слышим -- стучат в ворота, а ворота так и трещат, и цепи звучат, такой гвалт поднялся на улице! -- Мы к окнам, а уж купец, хозяин, давно стоит на окне и смотрит в скважину, и лица на нем нет, сам на себя не похож.... да как закричит: "Эй, вы! не смей никто смотреть в окно! не то пришибу! Молитесь лучше Богу!"
"Батюшки светы! подумали мы, должно быть хозяин то занемог моровой язвой; и лицо-то такое бледное, и глаза налились кровью, и весь-то дрожит как осиновый лист.... Мы и вон из горницы, бежать благим матом за хозяйкой, -- а хозяйка, такая добрая была и богомольная, все Богу молилась -- прибежала она в горницу, мы за ней -- смотрим, хозяин все глядит в щелку.
"А на улице-то, на улице такой содом идет и не прибавляется."
"ЧтС это с тобой, батюшка Прохор Ильич? спрашивает хозяйка -- "Не подходи, говорит купец, убью до смерти! Не твое дело...."
"Вдруг, как ножом отрезало: -- разом все стихло на улице. Смотрим, на хозяина лице нашло, перекрестился, сердечный, и говорит: "Ну, детки, говорит, благодарите Всевышняго Бога! от лютой смерти избавил Он нас грешных.
"И начал рассказывать, как каторжники разграбили соседний дом, где хозяева и домочадцы все до одного повымерли,--перепились, окаянные, пьянешеньки, да и вздумали и наш дом грабить. Вот они подошли к воротам да и начали стучаться, -- видят, ворота не подаются, и закричали: "Эй, ребята! давай из печи головешку -- зазжем купца!..."
"Вдруг, видит хозяин, скачет по улице генерал в ленте, а за ним царские драгуны, да как налетят на каторжников, да как почнут их тузить палашами -- мигом всех разогнали.
"То-то страху-то, страху-то было, мои сердечные! Ведь испекли бы нас окаянные, как раков - живьем!..
"И чего-то, чего не обещались мы пресвятой Иверской Богоматери. Мы после с матушкой и в "Кеов" ходили пешком - благодарить св. угодников за спасение
"Нам уж после страшно было и подходить к окну, а всё нелегкая тянула тебя посмотреть на улицу.
"Вот и слышим мы раз ночью, стонает кто-то на площади -- да так стонает, что сердце у меня поворачивалось. Мы и не выдержали, - сем, говорим, посмотрим в окно, -- а ночь-то была как день светлая! -- смотрим -- батюшки-светы! посередь площади сидит человек на высоком колу! руки-то у него связаны, а ногами так и машет и шуба на нем богатая, так и развевается! - да как вскрикнет вдруг -- так мы с окон так и попадали; а то опять застонает: "Дайте, говорит, православные, водицы испить".
"Это, сказывали нам после, наказывали, по указу Царицы, какого-то человека за измену."
А на дворе становилось темно, а мне до того страшно, что я не смел пошевелиться и посмотреть вокруг себя, и звук бабушкина колокольчика заставлял нас всех вздрогнуть.
Девушка бегом бросалась из горницы и мигом возвращалась с зазженной свечей, и я, еще бледный от страху, шел в гостиную; бабушка поднимала меня с пСлу, целовала и клала возле себя на постель, и мой страх начинал проходить - а через полу-отворенную дверь в столовую я слышал, как трещали дрова в печке и как покашливал Илья Васильич, накрывая стол для чая.