К чаю все опять сходились к бабушке и, снова подойдя к ее руке, садились по своим местам, потому что у каждого было свое место: дяди и тетки помещались против бабушки; подле нее, по правую руку, садился мой отец, и если он не приходил к чаю, то места его никто не занимал, а я по левую, - почетное, завидное место, которое я сохранил до самой смерти бабушки.
Откушав чай, дяди уходили к себе; оставались только тетки и мой отец, провести остальной вечер с матерью; и все опять переходили в гостиную, и помещались возле бабушки за столом. Дамы начнут вышивать что-нибудь гладью или по канве, бабушка примется за чулок, а старая няня, запрятавшись в уголок, погрузится в полу-дремоту а все не оставляет своего чулка и беспрестанно тыкается носом о вязальные иголки.
Когда все усядутся, отец мой скажет: "Не прочесть ли вам, матушка, житие святого нынешнего дня?"
"Прочти, пожалуста, Пaвел", скажет бабушка, "я очень люблю слушать, как ты читаешь"; - и отец мой пойдет за книгой в шкап, что подле образной, а я побегу перед ним. Так как мне было запрещено брать книги из шкапу, а услужить бабе Анне хотелось, то когда отец вынет огромную книгу из шкапу, я тотчас возьмусь за кончик и понесем вместе бабушке книгу.
И в маленькой гостиной воцарялось молчание, и все слушали со вниманием, как мой отец, громким и приятным голосом, читал Чети-Минеи -- и долго он читал, так долго, что я засыпал, прикорнув головой к коленам бабушки, и просыпался только на другое утро в моей кроватке, чтобы начать день громким возгласом: "баба Анна!"
Гостей к нам ездило много, но бабушка, сколько мне помнится, их не очень жаловала, и их принимали в большом доме; однако ж все заходили к бабушке, чтобы подойти к ее ручке.
Помню из них одного, нашего близкого соседа, который, с колокольчиками и бубенчиками, подъезжал прямо к подъезду нашего флигеля, как буря врывался в него, гремя шпорами и большой саблей, прямо шел в гостиную, бросался на бабушкину руку, целовал ее несколько раз, громко причмокивая губами, и громко расспрашивал о здоровье; потом вынимал из кармана пряник, совал его мне в рот и, не смотря на крики бабушки и няни, брал меня на руки и заставлял выкидывать на воздухе разные гимнастические штуки, к неописанному страху бабушки и к величайшему моему удовольствию.
Другому досталось бы порядком за пряник и гимнастику, но соседу нашему все сходило с рук; он, как и я, был у бабушки на особых правах: она на него никогда не сердилась, а кричала только: "Оставишь ли ты ребенка! полоумный этакой! Оставь! говорят тебе! ручку ему сломаешь!..."
А няня, принимая меня из его рук, утомленного движением и помирающего со смеху, только говорила в пол-голоса: "Эх, усищи-то отпустил в аршин, словно нехристь какой!" А сосед наш, вместо ответа на такую обиду, не смотря на сопротивление няни, брал ее вместе со мной в охабку, и мы втроем начинали вертеться по горнице.
Добрый мой друг, сосед наш, ходил всегда в сером милиционном полукафтанье, с оловянным крестом на груди; глаза у него были большие, серые, на выкате, а усы такие длинные, что я таких длинных после и не видывал; все это придавало ему, с первого взгляду, сердитый вид, не мешавший ему быть предобрейшим человеком.
В воскресенье и большие праздники и дни ангела кого нибудь из семьи, наша однообразная жизнь оживлялась немного.
С раннего утра во флигеле начиналась беготня и какое-то бестолковое движение: ставили самовары, грели утюги; девушки по две вдруг бросались в двери, причем роняли из рук чашки, и проч.
Только-что ударят в колокол нашей ружной церкви, выстроенной подле самого флигеля, бабушке подадут лисью шубу, крытую темно-лиловым атласом, и такого же цвету капор, и, поддерживаемая с одной стороны Ильею Васильичем, в новом сером кафтане, а с другой одной из сенных девушек, бабушка торжественно отправлялась к обедне.
Случалось, что бабушке, которая часто прихварывала, это путешествие становилось не под-силы, тогда она, во время обедни, садилась в столовой у окна, которое выходило прямо на церковь, надевала очки и читала книжку в зеленом переплете с застежками, и когда благовестили к чтению св. Евангелия или к Святая-святых - она вставала с кресел и молилась, стСя.
После обедни вся семья, а иногда и гости, приходили во флигель, и беседа в нашей гостиной, хотя скромная и приличная по обыкновению, оживлялась более, потому-что ни бабушка, ни тетки, ни няня по праздникам не работали, считая это за грех; к-тому же, тотчас после обедни, мужчинам подавали водку и закуску, а дамам чай и кофе.
В эти дни все оставались обедать у нас, и чтР за чудные кушанья подавались тогда за столом: то двухэтажный дом с башней, окнами, дверями и трубой из леденцу - а в доме мороженое; то блюдо все в огне, и все кушали с огнем, и мне очень бы хотелось поесть кушанья с огнем - но бабушка клала для меня порцию на тарелку, тушила огонь водой и в таком виде давала мне его покушать.