За обедом дядя Маркиз до того отличался, что в маленькой нашей столовой то и дело раздавался хохот. Сама бабушка смеялась, приговаривая: "Ах, ты, Маркиз, Маркиз! ведь тебе уже под сорок! скоро ли ты остепенишься и будешь порядочным человеком!" И после обеда, когда Маркиз, вместе с другими, подходил к ручке, бабушка драла его тихонько за ухо, приговаривая: "Вот тебе, повеса, вот тебе!" А дядя за это бросался ее обнимать, -- вольность, которой никто кроме его не позволял себе с бабушкой.
Нам было всем очень весело в праздники; но это еще ничего не значило в сравнении с удовольствием, которым мы наслаждались в день Вознесения Господня, -- во имя которого была построена наша церковь Тут, кстати, расскажу, по какому случаю выстроена была наша небольшая, красивая церковь,.
У прадедушки моего были две дочери-двойнички и такие хорошенькие, что их все называли безприданницами; несмотря на это, отец и мать готовили им приданое с самого дня их рождения, как то делывалось в-старину. Подарки, которые крестные отцы и крестные матери (тогда их было по нескольку у новорожденного), клали ребенку "на зубок", сохранялись в особых сундуках; для новорожденных ткали полотна, плели кружева, покупали у разносчиков меха, богатые материи целыми кусками и проч. -- и все это пряталось в огромные красные сундуки, обитые медью, и сохранялось в приданое дочерям.
Двойнички росли, тешили отца и мать, выросли и, в один и тот же день (в день Вознесения Господня) - скончались девушками. И на их приданое прадед мой выстроил ружную церковь.
В этот день мы угощали, или, как тогда выражались, "кормили" наших крестьян, и к этому дню у нас недели за две начинались приготовления; на лугу, против дома, строили качели, висячие и круглые, устраивались столы, закупались ленты, сережки, подзатыльни, кольца и проч. -- для баб и девок; а для мужчин покупали вина и варили брагу.
К этому торжественному дню, еще накануне, съезжались к нам родственники и соседи, иные с семьями, и иногда верст за сто-и дом наш и флигеля наполнялись с чердака до погреба; холостые же гости помещались в амбарах, в каретном сарае или в сеннике....
Вот, после обедни, отслуженной на этот раз соборне, весь народ, большая часть которого стояла и молилась на паперти и наполняла церковный двор, и привалит, бывало, к террасе нашего большого дома; а на террасу выходит бабушка, окруженная всеми своими детьми и гостями,--и начнут православному народу подносить по чарке водки, и, чтС меня очень удивляло, бабы и даже дети, подходили также к террасе, залпом выпивали водку и потом шли себе, как ни в чем не бывало.
Выпив по чарке вина, все садились за огромные столы; тут кашевары начинали разносить им, из огромных котлов, дымящияся щи, говядину в кусках, кашу гречневую с подливкой и кашу пшенную с маслом, -- а браги в этот день выпивалось православными нашими мужичками около двух варей, т.-е. ведер до полутораста. К концу обеда, какая-нибудь лихая баба запевала звонким и несколько пронзительным голосом: затянет плясовую, весь народ подхватит ее хором, вскочит с мест, и, приплясывая и прискакивая, отправится опять к террасе, а впереди разряженные бабы и девки кружатся, подперев "руки в боки".
Тут опять начнут им подносить вина, и пойдет такой шум, такой гвалт, такой гик, такая кутерьма --что просто становилось страшно.
В пляску баб обыкновенно мешался и наш усатый сосед (разумеется после обеда) и откалывал ногами такие штучки, припевая при этом такие песенки, что на дворе стоял хохот, а дамы, зажав уши, бегом бежали с террасы в дом.
И далеко за полночь не давали нам заснуть скрып качель, веселые песни и хохот расходившихся мужичков....
Так жили мы несколько лет мирно и весело, и никакое горе, никакое необыкновенное происшествие ни разу не возмущало спокойствие нашего семейного быта.
Раз только приключение с старым личардой бабушки, поставив весь дом вверх дном, нарушило мирное однообразие нашей жизни, и надолго послужило поводом к бесконечным об этом приключении розсказням.
Надо вам сказать, что старый Илья Васильич имел недостаток, свойственный впрочем большой части наших слуг; он испивал, но испивал с толком, т.-е. не принадлежал к числу тех людей, о которых говорят: "как ни бьется -- а к вечеру напьется", - нет! Илья Васильич питал к своей особе чувство собственного достоинства, знал, что он дворецкий, понимал всю важность своего назначения в свете, и потому позволял себе напиваться только по праздникам, и при том, непременно с следующими условиями: проводив бабушку домой из церкви, где он, безупречно выбритый, с обстриженными под гребенку волосами, примазанными кваском, и в новом кафтане, усердно клал земные поклоны, Илья Васильич, со всею приличною дворецкому важностью, умеряемою радушием, подавал гостям водку - потом подходил к бабушке и говорил: