-- Матушка Анна Васильевна! позвольте и мне, старому слуге вашему, выпить рюмочку за здравие ваше и всего вашего семейства.
-- Эй, Илья! говорила бабушка, берегись, старик! Рюмочку выпьешь - захочешь другую выпить, а там и третью - а там и напьешься пьян!
-- Напьюсь, матушка Анна Васильевна! отвечал Илья Васильич, всенепременно напьюсь!
-- Ну что с тобой делать вышей рюмочку говорила бабушка, и уходя, пожалуста, поскорей.
-- Уйду, матушка Анна Васильевна! не извольте беспокоиться, сейчас уйду -- отвечал Илья Васильич, ставил чинно поднос на стол, наливал себе в серебряную чарку водки, кланялся бабушке, потом на все четыре стороны, и как все записные пьяницы, не торопясь и морщась, будто пьет что-нибудь горькое или кислое, выпивал превосходную анисовку, приготовленную бесценными руками бабушки.
Выпив чарку и крякнув, Илья Васильич ставил ее на поднос, кланялся снова бабушке, и говорил: "Ну, теперь матушка Анна Васильевна, я уж вам больше не слуга!"
И уходил старый личард из горницы, и шел к которому-нибудь из своих кумовьев: он, в качестве дворецкого, перекрестил почти все новое поколение нашей деревни.
И дня три, четыре не являлся Илья Васильич на службу; но как совестливый человек, он брал предосторожность заменять свою особу, во время этих отлучек, своим внуком Алексеем, одним из слуг большого дома. Настрочив ему предварительно нотацию: как он должен слушаться господ, как ему следовало подавать блюда, а главное, неотменно пересчитывать два раза в день барское серебро.
-- Смотри ты у меня! говорил ему в заключение Илья Васильич - вернусь на службу, узнаю, что барыня не была тобой довольна, - убью до смерти!...
Вот раз, в один из тех дней в жизни старого слуги, которые он называл "загулящими", поздно ночью, взобрался он к себе в горенку, во второй этаж, - эта горенка была прямо над моей, - а окно было отворено, и в саду, в чаще клумб, сирени и бузины, заливался соловей.
Илья Васильич был страстный охотник до всех певчих птиц, а до соловьев в особенности; потолок и стены его горенки все увешаны были клетками с дроздами, чижиками и соловьями, за которыми он ходил с отеческим попечением.
Вот он облокотился на окно, и начал слушать соловушку, - а полный месяц обдавал белым светом, упитанные росой, зеленые лужайки сада и купы старых развесистых дерев; из саду так и веяло на него свежестью.
В горенке Ильи Васильича было душно, и ему пришла счастливая мысль: уснуть на травке, под трели соловья.
С пьяных глаз, зеленые верхушки дерев, растущих у него под окном, которых ветви глядели в его горенку, показались Илье Васильичу за лужайку, и он, не думая долго, вскарабкался на окно, и бросился на лужайку, т.-е. упал со второго этажа на крепко-убитую щебнем дорожку сада.
В это время старая няня, которой что-то не спалось, погасив свечу, сидела у отворенного окна в моей горнице, и, при лунном свете, толковала о чем-то в полголоса с Акулиной, которую разбудила, чтобы провести с нею время.
Вдруг что-то темное заслонило им лунный свет, и тяжело рухнулось о-земь, у самого окошка.
Как они взвизгнут! - Бабушка просыпается, сбегаются люди к окошку: кто-то лежит на дорожке и не двигается; бросаются к бедному Илье Васильичу, и, чтС ж бы вы думали? старик, не повредя себе ни одного суставчика, спит себе мертвым сном!...
На другой день, Илья Васильич, проспавшийся совершенно, был позван к бабушке, и рассказал, в подробностях, о том, как он заслушался соловья и лег отдохнуть на травку.
И долго толковали все об этом необыкновенном происшествии, - потом понемногу начали забывать его, потом и совершенно забыли, и дни наши снова потекли мирно и весело. ...
Но бабушка, давно слабая здоровьем, стала часто прихварывать, и наконец слегла в постель.
Ей нужна была совершенная тишина, и меня перевели снова на житье в большой дом; но так-как это было летом, то я каждый день два раза бывал у бабушки. Она брала меня к себе на постель и долго, молча, гладила по голове и плакала.
-- О чем ты плачешь, баба Анна? спрашивал я ее.
-- "Так, мой дружок, что-то грустно.... Ну, Христос с тобой: ступай к себе". И я уходил в большой дом, где мне не так было весело, как в маленьком флигеле у бабушки.
Большой наш дом, под кровом которого я и теперь живу, довольно безалаберен, но не лишен живописности: он был одноэтажный и соединен с двух-этажными флигелями каменными, жилыми переходами. Этакого рода господские дома довольно обыкновенны на святой Руси. В-старину строились понемногу, экономически; начинали с флигеля, потом строили другой, оставляя место для дома, потом уже строили самый дом, который должен был затмить красотой флигеля,-а выходило почти всегда напротив: или средств под конец недоставало, или проходила охота строиться - но дом обыкновенно выходил посредственный, несообразный с флигелями.