Семья переходила жить в дом; оказывалось, что для помещения всех недоставало комнат - иные оставались жить во флигелях, и поэтому устраивали крытые переходы. Меня поместили в комнату моего отца, из которой он редко выходил, и то чтобы сходить к бабушке или отобедать с семьей.
Он был занят целый день, и чего-чего не было в комнате моего отца! Это было вместе и кабинет, и лаборатория, и мастерская, стены были все в полках с ретортами, склянками разных видов и всем химическим прибором. В комнате была большая химическая печь с колпаком; в одном углу токарный станок, в другом электрическая машина и скелет с разграфленным черепом. Огромный стол был завален книгами и бумагами; везде - по стульям и на полу были разбросаны книги и модели разных машин.
В этой комнате постоянно пахло разными кислотами.
Прикладная математика была любимым и постоянным занятием моего отца, когда-то бывшего учеником Войтяховского; но, развлекаемый беспрестанно новыми идеями, новыми опытами, он ничем не мог заняться специально и многородные познания свои приложить к делу.
Отец мой был из числа тех питомцев прошедшего столетия, которые с отличным воспитанием, основательным образованием, с неутомимою страстью к науке -- ничего в свой век не произвели дельного.
Это, мне кажется, зависело от того, что в прошлом веке европейское просвещение, нахлынув на нас вдруг, заставило много любознательных умов работать не постоянно, не труженически, избравши одну стезю, а, как говорится, хвататься за все, - и чем больше в человеке было любознательности и способности к науке, тем более он, ослепленный ярким, внезапным, заманчивым светом вдруг пролившейся на него цивилизации, хотел узнать и присвоить себе всё.
Мы, дети нынешнего века, поняли, что энциклопедическое воспитание не может быть не поверхностно, и что одна специальность в науке или художестве может сделать из нас людей полезных.
В доме у нас были и приживалки....
М.Б. М
"Москвитянин", No 4, 1855г.