— Нельзя так говорить, лучше молчи, не озоруй, — строго нахмурилась бабушка, но через минуту опять подобрела. — Сегодня, Саша, я на тебя ругаться не буду, нельзя, грех.
— А завтра — не грех? — спросил я.
— Когда за дело, то не грех, — сказала бабушка.
Значит, завтра она опять будет ругать меня за все на свете. И я, словно катерму лотошную непобедимую, выигрышную, выложил свою новость: я только что видел Крыса в упор!
Бабушка слушала, изредка вставляя «надо же», «Господи помилуй», она даже перекрестилась разок.
— Такую большую стерву кувалдочкой не убьешь, да и не попасть в него, увернется, — говорила бабушка. — А мохнатый мешочек сзади под хвостом ты у него видел?
Я никакого мешочка не заметил, но кивнул: да, мол, видел.
— Значит, это точно он и есть, Крыс, — вынесла бабушка свой приговор. — Злющий очень, потому что пары у него нет. И слава Богу, что нет.
А вечером я стал свидетелем разговора, от которого у меня дух захватило.
Бабушка в честь Пасхи выставила вторые рамы и впервые за долгое-долгое время распахнула окна в передней — проветрить комнату после бесконечной зимы. Я сидел у растворенного окошка, а под ним на тропинке стояла бабушка и договаривалась о чем-то с дядей Мишей.
— Миш, может, я тебе на пиво дам, и хватит с тебя, а? — ныла бабушка.
Дядя Миша, отворотив голову куда-то в сторону, как его кот Дымок, цедил пренебрежительно:
— Пивом, ты ведь знаешь, баб Оль, Китай (п)опу полоскает.
Эту поговорку я слышал не в первый раз, но тогда не задумывался над ее смыслом. Разгадал его лишь много лет спустя. Речь идет, конечно же, не о стране под названием Китай, а о московском Китай-городе, где в минувшие века обитали купцы. И поговорка о пиве, как о средстве для помывки наиболее загрязненных частей тела, подчеркивала богатство и мотовство китайгородских купчишек.
— Ну тогда, может, хоть четвертинку, а? Уж по-соседски мог бы скостить… Куда тебе целую поллитру, Миша?
— Куда, куда, на Кудыкину гору, а на закусь — помидору, — отвечал дядя Миша и начинал с ленцой чесать ногой об ногу. — Надумаешь — я дома буду, приходи. Только трешку мне твою не надо, ты мне сразу поллитру давай, и чтоб Маринка видела, что это не я купил, а ты мне магарыч поднесла.
Бабушка вздыхала, не будучи в силах вот так легко и быстро расстаться с тремя рублями из своей самой маленькой во всей округе пенсии.
— Ну вот скажи, Санька, ну как ему не совестно? Ведь соседи, сколько трусов я ему сшила.
Но повздыхав-повздыхав, бабушка затворила оконные створки и поплелась к комоду, считать да пересчитывать свои деньги.
Ведь за эту самую бутылку дядя Миша готов был предоставить нам на целую ночь своего необыкновенного котика — Дымка.
— Пусть сколько надо, столько и будет у тебя, баб Оль, — твердил дядя Миша, глядя на бабушкины сомнения.
А сомнения бабушки были понятны: ну как проспит Дымок, вдруг не столкнутся они с Крысом, не сойдутся, не схлестнутся?
— Да я тебе, ё-мэ, гарантию, крест даю, что утром ты твоего крыса дохлым в выгребную яму выкинешь, — твердил дядя Миша, никогда креста не носивший, впрочем. — Вон Даша Беденко тоже не верила, а мой Дымок ночку у нее подежурил, и пожалте — нет больше крыс. Всех троих придушил.
— И что же, Даша тебе тоже бутылку покупала?
— Покупала, не сомневайся. Я же, баб Оль, с тебя лишнего не беру. Знаешь, сколько я Дымка своего обучал, измучился весь и его измучил. Зато другого такого крысолова во всей округе не сыщешь, он один всех крыс изведет. Ё-мэ.
Бабушка понемногу успокоилась — действительно, старался мужик для них для всех, кота натаскивал. Должен же он теперь за это свои законные поллитры от соседей получать.
На Пасху бабушка в магазин за бутылкой не пошла — нехорошо это, да и не докажешь никому, что не для себя берешь, а для соседа, «страму» потом не оберешься, негоже в Светлый день водкой опаиваться. Мужики — ладно, им простительно, они в церковь не ходят.
Но решение уже было принято: Крыса изничтожит соседский кот Дымок.
Наступила суббота пасхальной недели, а завтра, сказала бабушка — большой праздник, Красная горка. Наконец-то повеяло настоящим теплом, кое-где подернулись деревья зеленой акварельной дымкой, как на моих рисунках в детском саду. А до этого весь апрель мы по утрам выходили с бабушкой на хрустящую от надели землю, шли в детский садик по замерзшим лужам. Теперь лужицы были чавкающими от жижи, и бабушка одергивала меня, когда я в них наступал.