— Навыкнет! — говорит бабушка.
Латыш свистит и машет рукой.
— Жди! — говорит он. — А тут путина!
Надя начинает тихо всхлипывать.
Бабушка минуту глядит на неё через плечо, а потом опять поворачивается к Латышу:
— Лень нового человека обучить? Неохота?
— При чём тут неохота! — отвечает, смутившись, высокий и не смотрит на бабушку. — Но поскольку звено образцовое, добилось знамени…
Все молчат. И вдруг председатель срывается со скамейки.
— Переходное! — кричит председатель. — Знамя-то переходное! Может, ещё и отдать придётся…
— Не примут они меня, — хнычет Надя. — Ни за что не примут!
— Заладила! — шёпотом говорит бабушка. — Как так не примут! А ты не жди, чтобы приняли, сама иди! Остаёшься в звене — и всё. И чтоб больше мне не было этого разговору. Ясно?
Все молчат. Латыш, который не хочет принять Надежду в своё звено, неловко топчется возле бабушкиной скамейки. Бабушка смотрит на него неодобрительно.
— Ну, чего ты? Чего? — говорит она. — Землю насквозь протопчешь… Вот поеду ужотко станы доглядывать, сразу увижу, как вы там хозяйствуете.
— Когда ожидать, скажете? — спрашивает Латыш.
— Ожидать меня нечего. Когда прибуду, тогда и прибуду!.. Слышь, хозяйка моя, — поворачивается она к тёте Сватье, — собирай меня. Завтра по холодку и пойдём.
— Бабушка, — вдруг говорит Ляля, — а можно и мне с тобой — по холодку?..
Все поворачиваются к ней.
— Что ты, Ляля! — говорит мама. — Разве можно…
— А чего ж нельзя? — отвечает бабушка. — Худого не будет. Хочет дитё поглядеть, как люди живут, как дело делают, — пусть поглядит.
Мама легонько покачивает головой. Видно, ей не очень нравится, что Ляля хочет ехать с бабушкой по холодку, но спорить она боится.
А бабушка словно ничего не замечает. Она ласково похлопывает маму по плечу и говорит:
— Спой, чтой ли, Зинаида.
Все как будто просыпаются.
— Спойте, голубушка Зинаида Михайловна! — говорит председатель.
— Спой, Михайловна! — просит молодая рыбачка.
«Так она сразу и спела! — думает Ляля. — Увидите, что сейчас будет…»
Ляля знает, что дома мама поёт только «вокализы», то есть «о-о-о, а-а-а» и другие буквы. Она артистка театра Кирова и поёт настоящие песни только на концертах.
Но с бабушкой мама не спорит. Она на минуту задумывается, потом говорит: «Хорошо, попробую», — и поёт.
Воздух дрожит над мамой…
Ляле кажется, что мама ушла далеко и больше о ней не думает. Ей хочется дёрнуть маму за платье или сказать, что ей холодно.
А мама словно летит куда-то, сидя на бабушкиной скамейке. При свете луны Ляле видна мамина голова. Голова у мамы откинута. На белой шее бьётся жилка. Глаза, не мигая, смотрят вперёд, на дорогу. Из открытых маминых губ летит в темноту большая, широкая песня. Она словно очерчивает в темноте светящийся круг, как падающая звезда…
поёт мама низким, грудным голосом.
Властно тревожит ночную тишину мамин голос.
Ляле становится грустно, и хорошо, и больно, и жалко чего-то. Чего ей жалко?
«Папа!» — вдруг вспоминает Ляля, и в носу у неё щекочет.
…Вот она в кровати. Проснулась. Ей хочется спать.
— Вставай, доця! — говорит папа.
Она начинает посапывать и притворяется, что спит.
— Лялик, ты слышишь? — осторожно говорит папа. — Ну, протяни мне хоть ножку, я туфельку надену.
В полутьме комнаты ей виден наклонённый над её ногой папин гладко расчёсанный щёткой, сияющий затылок. Он натягивает ей чулочки, надевает туфельку и, став на колени, осторожно и нежно пытается её застегнуть.
У папы такие большие руки!
…Один раз, когда папа, мама и Ляля пошли в воскресенье в «Народный дом» покататься на американских горах, папа вдруг заметил, что люди лупят изо всех сил в какой-то кружок и проверяют, как сильно кто может ударить.
Тут папа сказал: «Подождите минуточку!» — заплатил пятьдесят копеек и тоже ударил в кружок.
После этого никто уже ничего не мог проверять, потому что папа сломал кружок.
Все сбежались смотреть на папу. И, уходя из сада с мамой и Лялей, он прятал в карманы кителя свои сильные, загорелые, добрые руки с аккуратно подстриженными ногтями, будто стыдился их…
поёт мама. И что-то тонко и нежно переливается в мамином горле.