— Это у вас красивый дом! — говорит Ляля и застенчиво смотрит на Люду.
— Говоришь! Только разве же это дом? Это Дом культуры! — отвечает Света.
А телега уже проехала клуб. Она едет теперь мимо маленького зелёного дома с квадратной вывеской: «Банк». Она едет мимо большого сада, мимо базара, мимо железнодорожных бань, мимо белого дома с надписью: «Школа юнгов».
Под крышей школы словно повис резной треугольник из камня, словно повисли на стенах узенькие балкончики, перевитые плющом.
«Ух и большая, ух и красивая бабушкина станица! — думает Ляля. — Как город. Даже ещё красивей, чем город!»
В городе есть только большие дома, а нет такого большого ветра и зелени.
У бабушки зелень так и ползёт из каждого пятачка земли. У бабушки в станице зелень под каждым забором.
Вон колышутся жёлтенькие травинки под чьим-то чужим окошком. Вон летит по ветру прогорклый дымок.
— Отчего там дым? Там пожар? — шёпотом говорит Ляля.
— Не пожар. Рыбзавод, — коротко отвечает Люда. — Неужто не слышишь копчёности?..
Завод большой. Его двери распахнуты. Из дверей тянет запахом рыбы и соли.
У порога завода, наклонившись над бочкой, стоит какая-то женщина в белом фартуке. Рукава у неё закатаны. Блещут на солнце от соли и рыбьей чешуи её большие сильные руки.
А вот подальше, как грядки, тянутся маленькие канавки. На дне канавок — остаток усохшей воды.
— Гляди! Рыбоводная станция, — толкая Лялю, говорит Света. — Видишь ямки? Туда рыбу из моря заводят. Малька́.
— А отчего же рыбы там нет? — осторожно поглядывая на Люду, говорит Ляля.
— А потому, что рыбу запускают в прудок с весны, — усмехнувшись, вдруг говорит человек на телеге. — А когда подрастёт, так ей, стало быть, тесно в стоячей воде. Обратно тикает в море — метать икру… Лето — стало быть, значит, подрос малёк, в море ушёл.
Красивый дом у бабушкиного малька. Над высохшими от солнца прудами стоят большие деревья — ивы, с гнущимися до земли длиннющими ветками. Над крышей дома по ветру кружится флюгер.
Всё гуще, всё шире стелется по ветру жёлтый дымок. Дробным стуком наполняется воздух. Ляле кажется, что это стучит земля.
Телега медленно объезжает верфь.
Весь в лесах стоит обнесённый высоким забором вытащенный из воды пароход.
Ляля сидит на телеге и смотрит на пароход, на море.
За телегой бегут собаки. Подвывая, они принюхиваются к её пыльному следу. Пахнет дёгтем. Им скучно. Знакомый запах. Позёвывая, собаки нехотя возвращаются по домам.
Теперь с двух сторон телеги — поля. Они жёлтые. Это цветут подсолнухи.
Потом поля становятся очень похожи на большую зелёную щётку, они покрываются жёсткой щетиной. Это торчат из чёрной земли жёлто-зелёные стебли дозревающей кукурузы.
— Ты гляди, — говорит человек, который сидит в телеге, конюху Митричу. — Гляди, что значит природа. В прошлом годе, как было дождей побольше, так на одном стебле, скажем, в среднем по пять кочанчиков уродилось. А в этом годе, как больше засухи, так в среднем, скажем, на стебле по три кочанчика вызревает. Но гляди, кочаны-то какие! В одном кочане будет, скажем, по два кочана…
— Ничего себе кукуруза, — нехотя отвечает Митрич и едет дальше.
А человеку в телеге хочется поговорить.
— Ты сама откуда, девочка? — спрашивает человек у Ляли. — Что-то я тебя не припомню.
— Ленинградская она, Сущёвой внука, — запыхавшись, отвечает Света. Ей всё ещё кажется, что он может раздумать. Скажет: «Осаживай, конюх! Чего сидишь, детвора? Хватит! Тикайте обратно!» — Ленинградская. К Сущёвой к бабке, — повторяет Света и косится на человека в телеге.
— Так, так, — говорит он, задумавшись, и поглядывает на Лялю. — Сущёва, значит? Константина, что ли, дочка?
— Константиновна, — отвечает Ляля.
— Да что ж ты мне сразу-то не сказала? Эх ты, Константиновна! — говорит человек и вдруг улыбается. — С наших мест пацанок. В капитаны, конечно, вышел. А вместе играли. Кубанец, да…
Он опять задумывается. Тут Света совсем успокаивается. Она вытягивает затёкшие ноги и удобно ложится в телеге.
А телега то вздрагивает на ухабах, то мягко катит по пыльной дороге. Она едет к самому винограднику. Едет мимо железнодорожной станции и платформы с низкой дощатой крышей. Едет мимо узкой будочки привокзального сторожа, мимо кустов и кустиков, мимо стоящих шпалеркой у самой дороги растений маслины… Она едет мимо цветочных полей и одинокого камышового дома, похожего на будочку. Тут живёт старичок — полевой сторож. Вот он и сам стоит у заросшей цветами канавки и глядит на них из-под полей своей островерхой лохматой шляпы. Поля шляпы повисают точь-в-точь так же, как и крыша его домика.