Ляля вздрагивает и просыпается.
Вот крайние хатки бабушкиной станицы.
Она светит из темноты целой цепью неровных огней. Белеют стенами первые хатки. Сквозь марлевые занавески в окошках виден жёлтый свет электричества.
— Вон твой дом, гляди! — говорит Света.
И Ляля видит раскрытые ставни бабушкиного дома. Кто-то ходит по комнате. На занавеске мелькает тёмное. Это тётя Сватья. Калитка заперта на задвижку.
Услышав стук, выбегает из будки Тузик и, печально склонив набок мохнатую морду, длинно и жалостно лает.
— Остановитесь, пожалуйста, дяденька! — говорит Ляля. — Вот бабушкин дом.
— Осаживай! — говорит бухгалтер.
— Спокойной ночи, — говорит Ляля, забирая с телеги бабушкину корзинку. — Спасибо, дяденька.
— Ишь ты, стало быть, хорош виноград? — усмехается Митрич. — Ягода!
Он причмокивает губами и едет дальше.
— Бабушка-а-а, ба, вот тебе от кума, от Лукича! — кричит Ляля ещё на улице и открывает бабушкину калитку.
Она протягивает корзинку к светящимся окнам бабушкиного дома. Она машет руками. Она захлёбывается от радости.
— Ой, правда, бабушка, правда!.. Я не просила, это он сам. Он сам подарил! — кричит на крылечке Ляля, размахивая корзинкой и открывая дверь.
Навстречу ей выходят Сватья и бабушка.
— Нашлась! — говорит Сватья. — Голубчики светы!..
— Нашлась! — говорит бабушка. — Погоди у меня ужотко! — и берёт Лялю за руку. — Погоди, погоди, погоди… — шепчет бабушка. И рука у неё дрожит.
Они входят в комнату, и бабушка словно падает на табуретку. Она не мигая глядит на Лялю и не выпускает Лялину руку из своей жёсткой руки.
— Где была? Не таись! Всё равно дознаюсь, — говорит бабушка и наклоняется к Лялиному лицу.
У Ляли от света щемит в глазах. Она часто мигает.
— Где была? Говори! — шепчет бабушка и стучит по столу своим тёмным пальцем.
— На винограднике! — шёпотом говорит Ляля и ставит на пол корзиночку Лукича.
— А то в уме не держала, — откинувшись назад, говорит бабушка, — что старая бабка ума решится, по станице бегавши? То в уме не держала, что мать мне тебя доверила?.. Говори! Отвечай! Ты ребёнок, кажись, не малый, грамоте обученный. Даже слишком самостоятельный. Где ж твой разум?.. Набалована у отца, у матки… Так я тебе не отец, не матка. Управу найду…
Бабушка вытягивает вперёд худую тёмную руку. Ляля смотрит, куда показывает бабушка, и видит, что на стене висит ремень.
— Отца твоего учила, — хрипло говорит бабушка, — и тебя, коток, не задумавшись…
Ляля молчит. Она вырывает из бабушкиной руки свою руку.
…Эта бабушка — папина мама — учила Лялиного папу вот этим старым длинным ремнём? Её папу, в кителе с золотыми пуговицами… Да как же так?
Ляля сжимает руки и прижимает к глазам оба кулака. Она плачет…
Бабушка долго молчит. У двери вздыхает Сватья.
— Ну-ну, — наконец говорит бабушка. — Ну, будет, будет. Ты кормлена?
Ляля плачет.
— Ну-ну, — говорит бабушка. — И сказать нельзя! Ты что же это задумала? Хочешь над бабкой командовать! Нет, такого, милок, не будет. Я себя до такого не допущу.
Ляля плачет.
— Ну ладно, ну, не плачь, не надо… Стели, Анюта, — говорит бабушка.
Ляля плачет.
Бабушка ходит по комнате. Шаги у неё какие-то шаркающие, виноватые.
— Мать письмо тебе передала, — не глядя на Лялю, дрогнувшим голосом говорит бабушка. — На, читай!
Ляля берёт письмо руками, мокрыми и солёными от пролитых слёз.
Она читает и плачет. Она стоит под лампой и держит мамино письмецо, исписанное большими печатными буквами. Буквы двоятся, троятся, сияют…
— Ой, мама, ой, мамочка! — плачет Ляля.
И мама сейчас же ей отвечает большими печатными буквами: «Моя дорогая девочка, ласточка, Ляленька…»
А дальше Ляля не может читать от слёз.
«Внука Сущёвой»
На следующее утро Ляля просыпается оттого, что кто-то на неё смотрит.
Это бабушка.
— Анюта, — говорит шёпотом бабушка, — ты что ж девчонские волоски не чешешь? Гляди, все волосы посбивались. Это что ж, косы, чтой ли, будем выстригать? От матери стыдно. Да и волосёнки-то жаль: гляди, какие мягонькие…
Ляля уверена в том, что бабушке никогда, никого и ничего не бывает жаль.
Она притворяется, что крепко спит.
«Не подлизывайся! Убегу, всё равно убегу, — уткнувшись лицом в подушку, думает Ляля. — Мой папа напишет тебе письмо и спросит, куда ты меня задевала… «Ой, матушка, напишет, уморила ты нашего первенца!»