На голову Ляле осторожно ложится большая бабушкина рука. Рука разглаживает потихоньку Лялины волосы. Потом останавливается, замирает…
Бабушка стоит над Лялиной кроваткой, переступая с ноги на ногу. Потом она шарит в комоде, достаёт высокие резиновые сапоги…
Босая, чтоб не шуметь и не будить Лялю, подхватив сапоги под мышку, бабушка выходит на улицу.
— Никак не спится, мой голубок? — говорит, наклонившись над Лялей, тётя Сватья.
Ляля садится в кровати и смотрит в окошко.
Небо в окошке совсем серое. Накрапывает дождик.
— Вставай, детка, испей сметанки, — говорит тётя Сватья, расчёсывает Ляле косы густым гребешком и выносит откуда-то новые тапочки и жёсткое серое пальтишко.
«Вот он какой — полупальтик», — думает Ляля и надевает полупальтик и широкие новые тапочки. Рукава у полупальтика длинные.
— Ничего, — объясняет Сватья. — Подрастёшь — и будет в самую пору. Бабушка на рост набирала. Хорош!
Ляля оглядывается и не узнаёт себя в этом жёстком сером пальтишке.
Она идёт во двор и зовёт Тузика.
Но Тузик тоже не узнаёт Лялю. Он залез в будку и прячется от дождика.
Ляля смотрит вверх, на сливовое дерево. Сверху, с листьев, на лицо и плечи падают тяжёлые капли. Пальтишко намокает.
Ляля идёт в дом, садится у окошка и смотрит на улицу.
Она смотрит и видит, что море будто шагнуло вверх, хочет перепрыгнуть через скалу и разлиться по улице. Она слышит, как хлопают в доме ставни. Видит, что всё кругом превратилось в дождик, в текучие ручьи и широкие, подёрнутые рябью лужи. Жестяные бадейки во дворах переполнились водой. Намокли, потемнели крыши, поникли от воды деревья.
Всё летит. Всё хлопает и хлюпает. Шелестят мокрые листья под ветром. И со всех сторон их осыпает каплями дождик.
В трубе гудит ветер.
Ляля слушает, как гудит ветер, как стучат о стекло тяжёлые капли, как бьются от ветра ставни.
— Тётя Сватья, — говорит Ляля, — мне скучно. Вы сказку умеете?
— Бывало, смолоду так умела, деточка, — отвечает тётя Сватья. — Только от старости всё в голове у меня перепуталось… Ну, садись, садись-ка на скамейку, ладненький. Может, чего и вспомню.
Ляля садится рядом с тётей Сватьей.
Обе смотрят в окошко.
— От дождь! — говорит Сватья. — Недаром мухи летают и летают. Ясно сказано: к дождику. Тут и радио не надо… А бывало допрежде, милок, когда ещё и не слыхивали про радио, так отец мой и дед наловят, бывало, камбалы-краснопёрки, просолят, чтоб тело было полусолёно, а косточка несолёна, продёрнут бечёвку сквозь носок и хвосток и повесят под потолком. Как к дождю, так носок немного набок накренится, в ту сторонку, откуда надувает ветер… Ясный день на дворе, а носок накренился — стало быть, к ветру с той стороны… А если к буре, так вовсе примется камбала трепетать, как листок какой. Конечно, может, теперь в такое не верят, есть радио… Появилась большая научность в рыбацком промысле. А раньше-то отец мой и дед по камбале погоду опознавали. Поймают камбалу-краснопёрку, просолят, чтоб тело было полусолёно, а косточка несолёна, обсушат в песочке на бережку…
— Так вы уж это рассказывали! — говорит Ляля.
— Да-да, голубок, — отвечает тётя Сватья и внимательно смотрит на дождик. — Всё у меня, милок, от дождя в голове перепуталось…
Море, детка, оно — море, со своим умом, со своим норовом… Как встанет дыбом, как дотянет пальцы до самого неба, как схватится там за облако! Повытягает рыбёшку со дна. Крутит в своём столбе рыбёшку под самым облаком…
Не ходи, рыбак, в тот рукав, потому и лодку твою закрутит, как щепу, потянет под самое небо и шмякнет оземь на том берегу так, что сыны и косточек родительских не соберут.
Море, детка, оно — чудесное!
Вот было, значит, в году четырнадцатом великое наводнение… Вон, гляди в окошечко… погляди… подступает к самым камешкам и бьётся, будто хочет всю землю заглотать…
Ляля выглядывает в окно. Она не видит моря, а видит что-то серое, рваное, клубящееся, как дым.
— Сердится, — говорит она тихо.
Сватья кивает головой:
— Сердится, шибко сердится, деточка. Видно, жалко ему, что люди из сердца у него много рыбы повынимали… Гневается, что в весну, в путину, цельные составы с богатством нашим рыбным по всем дорогам пошли. Слышь, коток?
— Слышу, тётя Сватья. Ну, так что же было дальше?
— А то было, что в годе четырнадцатом стряслось великое наводнение… А хатка бабки твоей стояла на самом бережку.
Правда, хатка не этой чета. Этот дом белёный, с полами, с погребом. Можно сказать, ресторация, а не дом. А то хатка была, мазанка. И был на той хатке, значит, чердак.