– Еще, еще! – кричали дети, слушавшие с напряженным вниманием. – Были вы лягушкой, ящерицей, бабочкой?
– Ящерицей, не знаю, лягушкой вероятно, а вот бабочкой – наверное; это я отлично помню. Я был цветком, красивым белым цветком на берегу ручья, и всегда меня томила жажда. Я нагибался к воде, но не мог до нее достать; свежий ветер постоянно колыхал меня из стороны в сторону. Однако желание – безграничная сила. Однажды утром я отделился от своего стебелька и полетел, поддерживаемый легким ветром. У меня были крылья – я был свободным и живым существом. Ведь бабочки – это цветы, вспорхнувшие в один прекрасный день со своих мест по прихоти изобретательной природы.
– Очень хорошо, – заметила я, – и даже поэтично!
– Не мешайте, не мешайте! – закричали мне молодые люди. – Давайте лучше слушать.
Обратившись к хозяину, они спросили:
– Можете ли вы нам сказать, о чем вы думали, когда были камнем?
– Камень – неодушевленный предмет и потому не может думать, – ответил он. – Я не помню своего существования в виде минерала, но, вероятно, прошел через него, как и вы все. Впрочем, не надо думать, что неорганическая жизнь лишена всякого чувства. Растягиваясь на какой-нибудь скале, я всегда ощущаю что-то особенное, и это меня убеждает в том, что я когда-то имел дело с камнями. Все на свете подвергается превращению. Даже в самых грубых предметах заключается скрытая жизнь, которая глухими ударами взывает к свету и движению. У человека есть желание, у животного и растения – стремление, а минерал пока ждет. Чтобы избегнуть щекотливых вопросов, я опишу вам то из своих существований, которое лучше всего помню, и расскажу, как я жил, то есть поступал и думал, когда в последний раз был собакой. Не ждите от меня драматических событий или чудесных приключений. Я только дам вам маленькую характеристику.
В столовой зажжены были свечи. Прислуг отпустили. Водворилось глубокое молчание, и странный рассказчик начал следующим образом:
«Я был красивым чистокровным бульдогом. Не помню я ни матери, от которой меня взяли в очень раннем возрасте, ни жестокой операции, когда мне отрубили хвост и подрезали уши. Меня находили красивым в таком искалеченном виде, и я уже рано пристрастился к комплиментам. Насколько я себя помню, я всегда понимал смысл слов: красивая собака, хорошая собака. Нравилось мне также слово «белый». Когда дети, лаская меня, называли меня белым кроликом, я был в восторге. Я любил купаться. Часто, проходя мимо какой-нибудь лужи, я плескался в мутной воде, чтобы освежиться, и выходил оттуда совершенно грязным. Тогда меня называли желтым кроликом или черным кроликом, и это меня оскорбляло. Неудовольствие, которое я испытывал много раз, повело к тому, что я стал довольно ясно различать цвета.
Впервые моим нравственным воспитанием занялась старая дама, у которой на этот счет были особые воззрения. Она вовсе не гналась за тем, чтобы я был, что называется, дрессированным, и не требовала, чтобы я давал лапку или служил. Она говорила, что собака может выучиться разным штукам только тогда, когда ее бьют. Я отлично понимал это слово, потому что лакей без ведома хозяйки иногда бил меня. Я рано сообразил, что она мне покровительствует и что, прибегая к ней, я всегда найду ласку и поощрение. Я был молод и шаловлив. Мне нравилось таскать и грызть палки. Это была страсть, которую я сохранил в течение всей моей собачьей жизни. Она обусловливалась моей породой, силой моих челюстей и огромным размером моей пасти. Очевидно, природа создала меня хищником. Меня приучили не трогать кур и уток, но я чувствовал потребность что-нибудь теребить и расходовать избыток своих сил. Я тогда еще был в детском возрасте и очень опустошал садик, принадлежавший моей хозяйке. Я вырывал подпорки от растений, а с ними часто и сами растения. Садовник хотел хорошенько проучить меня, но хозяйка этого не позволяла. Она отводила меня в сторону и очень серьезно говорила со мной. Приподняв мою голову и глядя мне в глаза, она повторяла по нескольку раз: «Ты поступил дурно, в высшей степени дурно!» Затем она клала передо мной палку, которую не позволяла трогать. Когда я слушался, то она говорила: «Хорошо, очень хорошо. Ты хорошая собака!»