Хромуша и от этого отказался. Ему, напротив, казалось, что он даже слишком роскошно одет. Барон, рассердясь, назвал его опять неблагодарным и сумасбродом, сказал, что не хочет больше знать его и вычеркнет из своего завещания статью, в которой назначалась Хромуше небольшая пожизненная пенсия. Но ничто не помогло. Хромуша, целуя ему руки, отвечал, что хоть барон и лишит его пенсии, но он все так же будет любить его и будет предан ему, но что он умрет, если проживет еще долее взаперти, что ему, как птице, необходима свобода и что он готов подвергнуться из-за нее всяким лишениям и нищете.
Барон, видя, что делать нечего, уступил, он согласился отпустить Хромушу и отдал ему жалованье, к которому прибавил еще довольно щедрую награду. Хромуша отказался от денежной награды, но попросил барона дать ему зрительную трубу и кое-какие инструменты. Барон дал ему то и другое и, кроме того, заставил взять деньги. Такая доброта тронула Хромушу, и ему показалось, что он в самом деле неблагодарный; он бросился к ногам барона и сказал ему, что отказывается от путешествия, но просит только отпуска на неделю, причем дал слово, что, возвратясь домой, постарается привыкнуть к той мирной и счастливой жизни в замке, которой был обязан своему покровителю. Барон расчувствовался, обнял Хромушу и снабдил всем необходимым для его экскурсии.
Хромуша провел один день у родных и на следующее утро отправился один к большому утесу. Тогда была весна, и погода стояла чудная. Хромуша так усердно работал для музея барона и так прилежно учился, что никогда почти не гулял. В три года, которые он провел в замке, он ни разу не видал Черных Коров, и ему хотелось взглянуть, какие опустошения в продолжение этого времени сделало в них море. Он слышал, как говорили у барона и у аптекаря о значительных обвалах, но так как видел из бельведера, что очертания зубчатых вершин большого утеса нисколько не изменились, то верил только наполовину рассказам об обвалах.
В простом крестьянском балахоне, в толстых башмаках и холщовых штанах, в шерстяном колпаке довольно порядочного объема, как нельзя лучше защищающем от ветра его голову, с мешком на спине, в котором лежали инструменты, два или три каталога, зрительная труба и съестные припасы, Хромуша скорым шагом пошел к дюнам, но не по берегу, так как берег во многих местах был загроможден грудами обвалившегося мергеля. По мере того как Хромуша шел дальше, он замечал, сколько значительных перемен произошло в этих местах, прорезанных новыми расщелинами. Там, где прежде росла трава, теперь была грязь такая глубокая, что трудно было пройти, не увязнув в ней; в других местах почва, прежде рыхлая, теперь окрепла и покрылась растительностью. Хромуша не узнавал когда-то так хорошо знакомую ему местность. Тропинки, проложенные им и известные только ему одному, исчезли. Ему пришлось снова изучать дюны, чтобы избежать расщелин и оврагов. Наконец он добрался до большого утеса, он еще уцелел, но склоны его были теперь обнажены и усеяны выдающимися остроконечными зубцами, что, казалось, невозможно было и подумать добраться до пещеры.
Хромуша, однако, ни за что не хотел отказаться от этой мысли; после многих поисков ему удалось-таки найти не слишком опасный путь. С несказанной радостью увидел он наконец свой садик, окошко и пещеру. Рука времени почти не прикоснулась к бывшим его владениям. Он немедленно занялся своим водворением в старом жилище. Прежде всего он вымел и вычистил пещеру, в которой птицы оставили следы своего пребывания, нарезал сухого морского тростника и развел в пещере огонь, чтобы осушить ее. Он даже накурил в ней можжевеловыми ягодами, чтобы очистить воздух. Затем нарезал травы и устроил себе постель на скамье и, перекусив, лег на траву, в так называемом саду, посреди полевых цветов, которые так любил и которые показались ему теперь прелестнее, чем когда-либо. Он заснул крепко, так как встал очень рано и дорога по изрытым дюнам очень утомила его.
Когда он проснулся, первым делом его было влезть на большой утес, чтобы посмотреть, живут ли еще на нем птицы. Он вскарабкался туда с большим трудом, беспрестанно подвергаясь опасности, но на утесе не было уже ни одного гнезда и не валялось ни одного перышка. Квиквы покинули утес, это был недобрый знак: они инстинктивно чувствовали, что он скоро обрушится. Но куда же делись они? Хромуша не хотел торговать перьями, так как зарабатывал теперь достаточно, но ему очень хотелось видеть своих старинных пернатых друзей и посмотреть, узнают ли они его после такого продолжительного отсутствия, что, впрочем, было очень сомнительно.