Я прямо отправился в Монт-Эгю. Мы так исходили эту местность, когда еще были нищими, что она мне была хорошо известна, но, поднявшись на скалы, я совсем заблудился и не мог ничего припомнить. Я карабкался наудачу и после многих бесполезных скитаний, наконец, нашел нашу площадку, которую легко было узнать по свежему еще обвалу, покрывавшему ее. Это все еще была наша собственность, мы также не думали ее продавать, как никто не подумал купить ее у нас. Она не представляла более никакой ценности. Скоту разве на несколько дней хватило бы травы, которая пробивалась в промежутках между обломками, но из-за этого не стоило тратить ни труда, ни денег, чтобы здесь снова устроиться. Недавняя потеря отца вызвала печальные воспоминания во мне, и когда я увидел великана, разбитого на тысячи кусков, неподвижного, покойного и как бы наслаждающегося нашим несчастьем, сильный гнев овладел мной.
– Ужасный великан, – вскричал я, – бессмысленный Иеус, я хочу отомстить тебе за моего отца, надругаться над тобой и проклясть тебя! Когда еще я был маленьким, сколько раз я пытался плюнуть на тебя, но ты был недосягаем по твоей высоте, а теперь, когда я вырос и ты валяешься распростертый у моих ног, я хочу плюнуть тебе в лицо!
И между этими обломками я стал искать тот, который должен был быть головой великана. Мне казалось, что я нашел его, я узнал обломок скалы, которым был придавлен мой отец, в нем была расщелина, которая зияла подобно широкой пасти, пытающейся грызть землю. Я изо всех сил ударил ее своей палкой с железным наконечником и… тогда, верите мне или нет, услышал глухой голос, грохочущий как подземный гром, который говорил: «Это ты? Что тебе надо от меня?» Я так испугался, что бросился прочь, полагая, что это новый обвал, но минуту спустя я снова вернулся. Мне во что бы то ни стало хотелось плюнуть в лицо великана, если бы он даже потом проглотил меня, и я нанес ему это оскорбление, которого он, казалось, не заметил. «Вот тебе, – сказал я ему, – ты все такой же негодяй! Знай же, что я намерен спихнуть тебя в поток, чтобы ты совсем разбился на куски!» И вот я стал толкать этот громадный обломок, стараясь сдвинуть его с места.
Время шло, пот лился с меня градом, наконец, видя, что все труды мои напрасны, я старался разбить его, бросая в него камни. По крайней мере, я имел удовольствие увидеть, что скала была не из твердого камня и что мои удары оставляли на ней зарубки, которые я принимал за повреждения и раны. Когда я выбился из сил, у меня явилось желание посмотреть вблизи остатки нашей хижины, и я удивился, найдя от нее уголок, где можно было приютиться в случае дождя; местечко это было огорожено обломками стены и, как видно, еще недавно служило пристанищем какому-нибудь пастуху коз, который, пробыв здесь некоторое время, покинул это место, потому что на траве, высокой и сочной, которая росла вокруг развалин, не было видно следов стада. Солнце уже садилось, и я решился провести здесь ночь. Подняв несколько камней, я загородил ими вход, чтобы обезопасить себя от волков, и, присев на остаток пола, утолил голод куском хлеба, который был у меня в моей холстинной сумке. Затем, чувствуя себя усталым и соскучившись от одиночества, я прилег, чтобы заснуть; но от сильной ходьбы и возбуждения я впал в какое-то лихорадочное состояние, к тому же я отвык от того величественного безмолвия гор, которое ни с чем нельзя сравнить и которое не нарушается даже непрерывным шумом потоков. Нельзя сказать, чтобы ложе мое было из удобных, и как ни был я неприхотлив, однако ворочался с боку на бок, чтобы удобнее протянуться, до такой степени было тесно мое убежище. Я наконец решился сесть на корточки и так как было душно, то я отодвинул один из камней, которыми загородил вход, и стал смотреть, чтобы как-нибудь развлечься.
Как велико было мое удивление, когда я увидел, что все изменилось на площадке с той минуты, как взошла луна. Площадка вся потемнела, покрылась травой, и если еще и виднелись кое-какие обломки скалы, то они были величиной не больше баранов, а также и численностью своей напоминали небольшое стадо. Я был так удивлен, что вышел из моего уголка, чтобы прикоснуться к земле и к траве и удостовериться, что я не грежу и нахожусь на месте обвала, а не на прекрасном лугу, который расстилался здесь в прежнее время. Радость моя при этом, кажется, была сильнее удивления. Я обернулся и вдруг позади себя увидел великана вышиной с пирамиду, основание которой занимало всю глубину площадки влево от меня. Сначала он мне показался таким, каков был прежде, когда он возвышался на краю площадки Иеуса, над нашей площадкой, но, по мере того как я смотрел, вид его изменялся: основание его суживалось, как тумба, туловище принимало человеческую форму, а голова походила на шар. Ему недоставало только рук, но когда я стал пристальнее всматриваться в него, то увидел, что у него есть и руки, только они были прижаты к телу, и вся эта масса была неподвижна. Это была настоящая статуя, только такая высокая, что я не мог различить лица ее.