Естественно, я должен был бы испугаться при виде всего этого, но, как хотите объясняйте, я почувствовал лишь гнев. Моим первым движением было поднять камень и пустить им в великана, но я в него не попал, бросил другой, и он коснулся его бедра, третий попал ему в самую середину живота, и при этом послышался звук как будто от удара в громадный металлический колокол, и в то же время из груди великана вылетел крик хриплый, бешеный, дикий, повторенный эхом горы. Гнев мой усилился, и я стал пускать в него всеми каменьями, которыми я завалил вход. С каждым разом становясь все сильнее и искуснее, я попал наконец ему в самое лицо, голова его упала и покатилась к моим ногам. Я бросился к ней, пытаясь разбить ее еще моей палкой, но я был остановлен выходившим из этой чудовищной головы голосом, перекрываемым сухим разбитым старческим смехом.
– Это ты, негодяй, – вскричал я, – смеешься или плачешь таким смешным манером? Я заставлю тебя замолчать, подожди немного!
И я намеревался возобновить свои удары, как вдруг голова исчезла и очутилась на плечах великана, хотя я не мог заметить, как это случилось. Я пришел в ярость и стал швырять каменьями. Один из пущенных мной камней задел его левую руку, рука упала, но снова очутилась на своем месте в ту минуту, когда я попал в правую руку, и та упала. Тогда я стал метить в его ноги, в эти отвратительные ноги, сросшиеся между собой, и колосс сломился в основании и во всю длину растянулся на земле, разбившись на тысячу кусков; тут я понял, какую ужасную глупость я сделал, потому что прекрасный луг скрылся под его обломками и на рассвете дня я увидел бедную площадку, заваленную каменьями, – такой, какой я нашел ее вчера при моем приходе.
Я чувствовал такую усталость, я так надорвался в этой бешеной борьбе, которая длилась всю ночь, что, упав в изнеможении на том месте, где стоял, я заснул таким глубоким сном и как будто сам превратился в камень. Проснувшись, когда солнце было высоко и пекло, я подумал, что мне пригрезился ужасный сон, и стал размышлять, доедая остаток своего хлеба и собирая черные ягоды, которые у нас зовутся медвежьим виноградом. Сон этот, если только то был сон, должен был иметь какое-нибудь значение для меня, но какое? Я искал в своем уме и ничего не находил. Одно, в чем я не сомневался, что великан мог являться мне, сколько ему было угодно, я никогда не почувствую к нему страха. Я ненавидел его за то зло, которое он причинил моему отцу, и меня не покидала мысль отомстить ему, унизить его, насколько то было в моей власти.
При полном солнечном свете я убедился, что все вокруг меня было в том же положении, в каком мы оставили все это восемь лет тому назад: дом почти разрушен и негоден для житья, луг уничтожен грудой камней и песка, и нет никакой возможности извлечь из него пользу. Кроме того, снег, покрывавший площадку Иеуса, от которого в прежнее время мы были защищены обрушившимся утесом, прошлой зимой спустился сюда. Вдоль скалы видна была вырытая падением великана широкая борозда, через которую массы снега скатывались на нашу площадку, что еще более увеличивало опустошение.
Несмотря на все эти разочарования, упорная мысль прожигала мой мозг. Я хотел снова овладеть моей собственностью и прогнать великана. Но как? Какими средствами? Я и сам не знал, но я решился это сделать.
Мечтая об этом, я собирал каменья и бросал их в кучу один на другой, пытаясь таким образом очистить лоскуточек земли хоть не больше того, где бы я мог поместиться сам. Я желал узнать, как глубоко засыпана была почва и может ли она возвратить свое прежнее плодородие. Я был удивлен, найдя траву очень густой в местах, где камни не лежали сплошной массой. Растительность представлялась даже слишком сильной, потому что трава сгнивала в сырости, так как не было стока для воды и она образовывала всюду лужи и затопи. Земля была влажна и рыхла, я мог запустить в нее глубоко мои руки и убедиться, что это все еще была хорошая земля, способная давать урожай, если бы можно было провести на ней правильные неглубокие канавы для стока воды.