— С приземлением, — произнес мрачный человеческий голос.
Папа обернулся. Перед ним стоял человек в шинели до пят, островерхой шапке и с винтовкой.
— Зачем здесь шесты?
— Я воткнул,— сказал человек с винтовкой. — Надоели прыгуны-самоубийцы.
— Я не самоубийца! Меня мой бес спихнул.
— Мне все равно. Уходи отсюда.
— Почему это ты гонишь? А почему ты с винтовкой?
— А мы неразлучные с ней были там, неразлучны и здесь, — человек мрачно ухмыльнулся.
— Где там?
— На земле, когда живой был.
— Как это, «когда живой был»?
— Так мы же здесь все мертвые.
— Как?! Я живой!
Человек ухмыльнулся еще мрачней:
— Здесь все мертвые.
— И что же теперь будет?.. — Папа со страхом и надеждой посмотрел на человека.
— Назад пути нет. Мы здесь навечно. Уходи отсюда. А то привяжу и костер под тобой разожгу лет на сто, а там посмотрим. — Все так же страшно ухмыляясь, человек с винтовкой поднял ее, щелкнул затвором, прицелился и выстрелил в оторопевшего несчастного папу. Папу стукнуло по голове, и теперь он познал новую, особую боль, когда раскалывается на куски череп. Череп остался цел, но боль была адская, и папа, что называется, остервенел. Он схватил булыжник, самый большой, какой мог поднять (много их здесь валялось), и что было мочи швырнул в голову ухмылялы. Тот скрипнул зубами, издал воинственный вопль и, весь перекосившись от злобы и досады, кинулся с винтовкой наперевес на папу. Недолго сопротивлялся папа, выдохся и был вдоль и поперек исколот штыком и истоптан сапогами. Но, когда он увидел в руках своего мучителя веревку, силы снова вернулись к нему. И откуда только взялись? Видно, одна лишь мысль о столетнем поджаривании на костре способна чудо сотворить. Папа вскочил и, отбив атаку штыка и увернувшись от петли, ринулся напролом через репейник. И бежал он быстрее, чем когда за Поныревым гнался. Но потом свалился и закрыл глаза. Воздуха в легких не было, дышать было нечем, да еще и страх не оставлял: а вдруг тот, с винтовкой, догонит? Сил уже не было совершенно, ничто не могло поднять папу. Сплющенный камнем, проткнутый кольями, застреленный и заколотый, папа лежал живой и невредимый и уже равнодушно думал: что-то еще впереди?
— Привыкаешь? — Он снова увидел рядом своего «хранителя». — Вставай, пойдем, покажу тебе все, облегчу участь немного.
— Не могу.
Бес когтем поднял папу и поставил на ноги. Ноги подкашивались, его шатало.
— Сковородок, на которых наш брат поджаривает вашего брата, здесь нет. Это все сказки. Гр-ы-ы! Здесь только ваш брат друг друга иногда поджаривает, ох-гро-хо-хо... Пошли!
Папа вздохнул, и ему в нос ударило запахом тухлых яиц.
— Не зажимай нос. Этот аромат здесь вечный, не спрячешься! Ох-хо-хо-хо!.. Взгляни наверх, брось камень.
Папа бросил. Камень пролетел метров пять всего, стукнулся со звоном обо что-то и упал.
— Потолок, — сказал бес.
— Как потолок?! А разве не небо?
— Неба здесь нет, небо там, — бес простер руку вправо, скала исчезла, и папа увидел далеко-далеко реку, а за рекой какой-то купол из света... «Эх, дурак», — сказал голос внутри. Бес махнул рукой, и видение исчезло. — А вон, видишь, сараи из досок, а вокруг люди? Это возвращенцы.
— Как возвращенцы?
— А так. Возвратиться желают, — на беса напал смех. — И они, — продолжил он, отсмеявшись, — потолок долбят, куски изучают, люк хотят продолбить и обратно в жизнь удрать.
— Так мы все здесь, правда, мертвые?
— Самые что ни на есть, натурально мертвые.
— Обманщик, злодей... — не успел договорить папа всего: страшной силы удары плети обрушились вдруг на него. Такой силы, что удары штыка булавочными уколами показались. Папа сжался на земле в комочек и закрыл голову руками.
— Проси прощения!
— Нет! — вскричал папа, губы его упирались в землю, руки все уже были исполосованы... ужасно, в общем.
— Гляди, — заржал бес, — я ведь могу так тоже сто лет, а то и больше. Я не устаю! Ох-хо-хо-гки...
— Прости! — выкрикнул папа в отчаянии.
Снова он был поднят когтем за шиворот, и как ни в чем не бывало бес продолжал путь и рассказ.
— А как же они вырваться могут, если мертвые? — спросил папа, с ненавистью глянув на страшную морду.
— А никак. Да ведь им не вдолбишь. Ученые! Ох-гри-хы... Вон тот, глава их, шестьсот лет уже этим занят. И пусть! У нас свобода, никому ничего не возбраняется. Однажды Чингисхан весь ад поработил, почти под всеми костры поразложил, пока его свои же кунаки самого не повесили. Кутерьма была. А Чингисхан до сих пор висит. Никто не снимает. Вон он.