Эти крики раздавались из гудящей толпы, что обступила Грозного и лебедей. Сам Иван Грозный был изумлен. Откуда-то появились люди в блистающих одеждах, с крыльями. Они подошли к Грозному:
— Иване, домогательства ходатая твоего приняты. Тебя ждет Свет.
Грозный вмиг переменился лицом и зарыдал с восклицаниями:
— О Филипп, о Филипп, о брат мой!.. Миг — и царские одежды Грозного были совлечены с него, причем жители ада бросились их делить и, конечно же, подрались. Иван Грозный облачился в такие же одежды, как на крылатых. Слезы лились по его щекам. Иван Грозный оказался среди лебедей, они взмыли вверх, унося его, в потолке прогрохотало, и посланцы Света скрылись с бывшим узником ада.
— Эх-хе-хе, — вздохнул кто-то рядом с папой.
Он вгляделся — ба! Да это же та старушонка, что рукой перед зеркалом вертела да их квартиру бесовской обозвала.
— Ты-то как здесь, бабка?
— Да как и ты! Видел, что значит молитвенник?..
— Видел, да не понял.
— Да чего ж не понять — святой митрополит Московский Филипп, которого замучил Ивашка Грозный, отмолил у Христа своего мучителя, вымолил для него Царствие Небесное.
— Как? Грозный его замучил, а тот для него Царствие выхлопотал?
— А как же еще, милый? — очень удивленно посмотрела на папу бабуська. — Это же единственная надежа наша, наши молитвенники, там, в живой жизни.
«А кто ж за меня просит? — подумал папа. — Жена и дочь? Да я ж запретил им!» И никто в мире не знает, что он здесь, никто не думает о нем. Да ведь это ужас — что может быть хуже?! Нет даже проблеска надежды, ибо ты сам зарубил ее там, на земле.
— Эй! Вытащите меня отсюда!
Ударились слова о потолок, ахнули по ушам пятерым зевакам, что Чингисхана дразнили.
— О! — заорали они и бросились к папе. — И этого повесим! Лет на тыщу!
Папа оцепенел, но, быстро придя в себя, пустился наутек:
— За что? За что?!
— За то, — спокойно ответил давно молчавший внутренний голос.
Преследователи настигали. Что ж делать-то?! Смрад тухлых яиц, виселицы, кости, телепросматриватели тоже обрели ноги — да за папой. «Все, пропал». И вдруг вспомнил папа, что крест на нем, который отец Василий надел. Но только он хотел взять его в руку, как лапа «хранителя» схватила его кисть, не давая руке приблизиться к кресту. Все!.. Да уж не сплю ли я? Да ведь я же сплю. Сплю! Просыпайся!!!
Папа кузнечиком вспрыгнул с кровати и замер стоя. Что это было? Неужто только сон? Уф! Папа сел на кровать и тихо засмеялся, радуясь, что весь пережитый кошмар — сон. А была, между тем, ночь. Да-да, папа проспал до ночи. Мама и Катя лежали вместе на тахте. Он подошел к ним, нагнулся и вдруг увидел, что с его шеи свисает крест на веревочке. В лунном свете он красиво поблескивал. Папа выпрямился, посмотрел на крест пристально, удовлетворенно гмыкнул и сунул его куда положено — за рубашку.
Нательный крест должен находиться на теле. И пошел спать уже до утра.
Мама спала, обняв Катю. В отличие от папиного, мамин сон был ровен и спокоен. Заснула она тоже сразу — преизобильный все-таки был благовещенский день. Когда папа днем заснул непробудным сном и стал вдруг метаться и кричать, мама с Катей перепугались и бросились будить его. Но разбудить его было невозможно. Зеркало смотреть больше никого не пускали, и день окончился спокойно, если не считать тревожного звонка уже ближе к вечеру. Звонила тетя Лена, сестра дяди Леши.
— Вы что с моим братом сделали? — услышала мама ее очень недовольный голос.
— А что такое?
— Да ночь не спал, с душеловкой своей проклятой возился, фотоаппарат зачем-то ломал, переделывал, а с утра убежал фотографировать куда-то, фотографии уже сделал, по всей комнате развесил. Да на фотографиях-то что! Одни черти. Чертями всю квартиру завешал. Кошмар! Меня сфотографировал, а на фото вместо меня — черт! А все, говорит, ваше стеклышко так чудит. Правда?!
— Правда, — ответила мама и рассказала про бабушкино зеркало и очки.
— Да ну! — воскликнула тетя Лена. — Так мой Алексей-то чего хочет?
— Твой Алексей хочет быть вместо Бога, хочет души делать.
— А что, он у меня умный, — с гордостью сказала тетя Лена.
— Ума-то — палата, да рука коротковата.
— Да уж я говорила ему: брось все это, не на месте у меня сердце.
— Разве может он остановиться, он ведь у тебя одержимый.
— Ох, — вздохнул в трубке голос тети Лены, — это так.
На том и кончили разговор, пожелав друг другу спокойной ночи.
— Мама, ты будешь молиться на ночь? — спросила Катя, когда ложилась спать в положенное время.
— Не знаю, — опять мама почему-то покраснела.