голубыми звёздочками льна
костромские искрятся края…
И идёт над Родиной весна,
ни любви, ни счастья не тая!
Меня посылает райком
Я всё это помню как будто спросонок:
таёжный поселок, больница в снегу.
А в чуме охотника болен ребёнок.
И, значит, отец уезжает в тайгу.
Отчаянный ветер бросал на колени,
четвёртые сутки ревела пурга,
У нарт беспокойно застыли олени,
закинув за спины крутые рога.
Отца проводник дожидался у входа.
Негромко, встревоженно ахнула мать:
– Куда тебя носит в такую погоду?
Смотри: ни дороги, ни зги не видать!
Олени над снегом как будто взлетели
и дёрнули нарты упругим рывком,
и ветер уже далеко из метели доносит:
– Меня посылает райком!
…Над Родиной встало военное небо.
Тринадцатый месяц народ на постах.
Не досыта сна и не досыта хлеба.
Идут эшелоны в багровых крестах.
И я становилась взрослей и суровей,
на донорский пункт приходя и делясь
с товарищем раненым струями крови
тринадцатый месяц – тринадцатый раз.
Усталая мама не скажет ни слова,
сухие глаза вытирает платком
и знает, что надо, и знает, что снова
скажу ей: – Меня посылает райком.
Я детям своим передам как наследство
счастливое, мирное небо мое.
Пусть будет у сына хорошее детство!
Но если когда-нибудь крикнут: «В ружьё!» —
я выведу к поезду сына-солдата.
И если заплачу – при всех, не тайком, —
он сдержит меня и спокойно и свято
ответит: – Меня посылает райком.
* * *
Снова снег за моим окном.
Помоги же мне, первый снег,
научиться забыть о нём
и не видеть его во сне!
Но и мне, и другим, смеясь,
Снег ласкает воротники.
И растает он через час
От тепла чьей-нибудь руки.
Ну, не тай! Ну, побудь со мной.
Спой мне вьюгами – о весне!
Очень холодно мне одной.
Помоги же мне, первый снег.
* * *
Зима спокойна, а потом
завьюжит к февралю.
…А ты опять забыл о том,
что я тебя люблю.
А где-нибудь за синью рек,
в далёкой стороне
хороший, сильный человек
мечтает обо мне.
Но я, по жребию судьбы,
опять ночей не сплю
из-за того, кто позабыл,
что я его люблю.
* * *
Выйду к речке, тонкой веткой хрустну,
оборву тенёт тугую нить.
Осенью всегда бывает грустно,
даже если не о чем грустить.
Подойду к красавице рябине,
руку ей на шею положу,
по какой, единственной, причине
я грущу сегодня, расскажу…
Мой упрямый, я тебя прошу:
ты прости мне эти разговоры.
Я всегда молчу про наши ссоры —
сору из избы не выношу.
А сейчас никто ведь не узнает.
Зиму всю рябина смотрит сны,
и она, красавица лесная,
мой рассказ забудет до весны.
Только пусть его подхватит ветер,
или даже сразу все ветра:
много ведь людей на белом свете
ссорятся, как мы с тобой вчера.
Пусть же ветры возле них повьются,
им расскажут наш вчерашний спор.
А они – над нами посмеются
и всю жизнь не ссорятся с тех пор!
* * *
Захлопнуть окно —
и не ждать, и не звать,
и всё – всё равно,
и на всё наплевать!
Но только упрямо
стучится в виски:
за тонкие рамы
не спрячешь тоски,
за чистые стёкла
не спрячешь беды.
Ударились в окна
соцветья воды.
Я с детства умела
уйти босиком
отчаянно смело
под ливень и гром,
чтоб в небе темно,
и земли не видать,
и всё – всё равно,
и на всё наплевать!
И всё – всё равно,
если знаешь одно:
что только навстречу
идти решено
и ливням, и граду!
И, словно в награду,
засветится счастье
подковами радуг.
И встанешь опять
на большие пути —
не ждать и не звать,
а идти и идти!
Назло километрам
шагнуть за порог
к разливам и ветрам
широких дорог!
Бабье лето
В сентябре на тропки густо
листья пёстрые легли.
Сентябри в народе грустно
бабьим летом нарекли.
Только что это такое —
лишь машины замолчат,
до рассвета над рекою
не смолкает смех девчат!
Видно, весело живут:
платья гладят, кудри вьют,
по уплясанной поляне
туфли-лодочки плывут.
А уж песню запоют —
ива склонится к ручью,
дрогнет старая берёза,
вспомнит молодость свою.
Выйдет на небо луна,
но не знает и она,
то ли это бабье лето,
то ли девичья весна!