— А иначе ты бы меня не любила, — улыбаюсь я, выкидывая окурок в урну.
— Идиотка, — улыбается девушка, и в этой улыбке я вижу всё добро и ласку, что есть между нами. А их очень и очень много.
Обычно, когда я появляюсь в Ромашке, местном детском саду, там целая прорва народа: всякие няньки-воспиталки, гора малышей разного возраста, но не сегодня. Сегодня была вообще странная картина — я не встретила ни одной знакомой маленькой мордашки в окне, скажу даже больше, я видела несколько старших подростков, что очень сильно меня напрягло. А на этаже ясельной группы, где я обычно и ошивалась, вообще было всего лишь два малыша, и то года по три.
— Зина Эдуардовна, — я тормошу старую воспитательницу по плечу, пытаясь понять, что за дичь тут вообще происходит и вопросительно смотрю на женщину.
— А? А, Рудиславочка, ты пришла!
— Ну да, сегодня моя смена. Что это за ноу-хау такое? — и я вопросительно киваю на всего лишь две занятые кроватки.
— А? А, Рудиславочка, тебя же четыре месяца, считай, у нас не было. Мы больше не детский сад, девочка, мы теперь детский дом, — сочувственно говорит она, посматривая в сторону спальни с малышами. — Я уж не знаю, почему так вышло, но, говорят, за это платят больше. Да и нам всем подняли зарплаты. Малышей пока всего двое, десять из средней группы и человек одиннадцать из старшей группы. Есть даже ровесники твои.
— Ну ничего себе! — потрясенно выдохнула я, тоже смотря на мирно спящих девочек. — А мне теперь что делать?
— Карина Михайловна сказала, что твои обязанности никак не поменяются — точно так же будешь помогать по мелочи, присматривать по мере сил и выгуливать их. Иногда будут забирать и на более старших деток.
— Нда, — цокнула языком, недовольно кривя губы, — то-то в тихий час тут настолько шумно.
— Ну, а что поделаешь, Рудиславочка, работа такая! — Пожимает плечами женщина, украдкой смотря на время. — Ох, тихий час закончился. Ты, девочка, беги в столовую, как обычно, а я подниму их. Потом погуляешь с девочками, а вечером мы смотрим кино и спать.
— Поняла. — Кивнула я, скидывая вещи в свой шкафчик и подвязывая волосы в хвост.
В принципе, ничего сложного, только теперь тут, помимо меня и Петровича, старого охранника, будет ночевать еще кучка детишек.
— Руди, мы можем поговорить? — я испуганно вздрагиваю и резко оборачиваюсь, только услышав голос моего солнца за спиной и роняю зажигалку от неожиданности. За забором, в поле моего зрения, играют с мячом две активные пятилетки, которых мне доверили на выгул, но я даже не могу смотреть на них, потому что все мое внимание сконцентрировано на злом до безобразия Антоне.
— Давай не здесь, — как можно холоднее говорю я и стервозно ему улыбаюсь. — Я работаю и не хочу, чтобы кто-то видел, как мы с тобой ругаемся, а судя по твоему лицу, ты именно с этой целью и пришел.
— Нет, Руди, — жестко говорит он и хватает меня за руку. Как тогда, на балконе. Больно. — Сейчас.
Закатываю глаза, всем своим видом выражая недовольство от ситуации, но все же вырываю свою руку, складывая их на груди, показывая, что готова его слушать.
— Ты ударила Валю!
— Она расклеила отфотошопленные фотки порнухи с моим лицом в главной роли по всему классу. Если бы кто-то сделал подобное с тобой, какова бы была твоя реакция?
— Дал бы в морду.
— Ну вот примерно то же самое сделала я. Какие ко мне претензии? Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к приёбам в мою сторону — я их не терплю. А твоя подружка перешла все грани дозволенного. Я давала ей шанс жить спокойно. Реально давала. Но она его не приняла. Пошла ва-банк. Начала собирать против меня армию, пиздеть по углам. Даже подружку свою избила и хотела на меня свалить. Я более такого не потерплю. Хватит. Если она еще раз сделает что-то — я забью ее насмерть. И ты знаешь, что я не шучу.
Следующее, что произошло, я видела будто в замедленной съемке. Я четко видела, как взметается рука Антона, как она летит в сторону моего лица, слышала этот глухой шлепок о мою щеку, почувствовала боль и соль во рту. Но сделать ничего не смогла.
Я стояла, и осоловело смотрела в его такие же ошарашенные глаза — даже от себя он не ожидал подобной реакции.
— Ты?..
— Руди…
— Ты сейчас….
— Руди, блядь, я не хотел.
— Ты, блядь, ударил меня? — я все еще не верила в реальность происходящего. Вот не доходило до меня, что Антоша, мой Антоша. Мое сердце и моя любовь ударил меня. Разбил мне губу и, скорее всего, оставил неплохой такой синяк на лице. — Охуеть голова. Вот теперь и ты, Антоша, перешёл черту.
— Руди? — о, я знаю этот взгляд. Затравленный взгляд жертвы, которым на меня обычно Валя смотрит. — Руди, прости.
— О, нет, родной. Такое не прощают. — Злобно потираю саднящую щеку, принося себе еще больше боли. Но эта боль мне нравилась. Такая она была, отрезвляющая. — Теперь, Антоша, ты окончательно по ту сторону баррикад. А ты прекрасно знаешь, чем тебе это грозит.
— Руди, твою мать… — Он хватает меня за руку, но я не в состоянии что-то с ним обсуждать, поэтому даже сама не понимаю, когда тело начинает двигаться само, хватая парня за руку и горло толстовки и перекидывая через себя.
— Это была последняя капля, Антон.
Заходя в ворота детсада, краем глаза вижу, как он поднимается на ноги, раздосадованно сплевывает на землю и плетется в противоположную от меня сторону.
Туда тебе и дорога, родной. Туда тебе и дорога.
Это чувство пустоты никак не хотело покидать меня. Даже после просмотра крутого спортивного фильма с ребятней, после ночи в удобной кровати в тепле и комфорте, после всего. Поэтому в курилку я шла, как выжатый лимон — злая и кислая. Настроения не было, мысли все время возвращались к тому удару — как он мог это сделать? Как мог поднять на меня руку? Как такое вообще возможно, я не понимаю! А главное — за что? Ну за что он так со мной? Я столько сделала, чтобы у него все было хорошо! У Антона ведь тоже характер — не сахар. Сколько раз я просила местные банды его не трогать! Сколько раз дралась, чтобы ему за его слова не было ничего! Сколько раз во всех драках вставала на его сторону и защищала его до последнего! Сколько раз…
— Гандон ты, конечно, Антох. — Спокойный голос Паштета заставляет меня замереть, скрытой от курилки стеной и массивной ивой. Что происходит? Что Антон делает в курилке?
— А что не так-то? Она первая полезла на мою девушку, за что поплатилась. Пощечина — малое из того, что могло прилететь ей. — И сколько самодовольства! Будто он, ебать, король всего этого мира!
— Пощечина? — Даже не видя лица Громова, чувствую всю злость и негодование, наполнявшие его. — Только не говори мне, друг мой, что ты поднял руку на Рудиславу? Вот, блядь, не смей мне сейчас этого говорить!
— Ну ударил слегонца, ничего страшного.
Я не видела, что там происходило, но бога поблагодарила трижды, когда буквально на уровне моего лица в листе металла, ограждающего курилку от ненужных глаз, появилась выпуклость. Если бы я стояла вплотную, мне бы нихуево так прилетело по и так больному лицу.
— До сих пор, дружище, тебя спасало только то, что Злобина таскалась за тобой, как ручной цербер, защищая и ограждая от проблем. А ты, считай, сейчас укусил руку, которая тебя кормила. Я думаю, Антон, на этом наша с тобой дружба окончена.
— Паштет, ты че, охуел? В смысле окончена? Какого хуя ты несешь? Мы шесть лет с тобой в доску дружим! Из какого только дерьма мы друг друга не вытаскивали, и тут ты кинешь меня из-за какой-то девки? Пусть даже это будет трижды уже проклятая Злобина? Серьезно? Друга на дырку? Не ожидал. Только причину объясни? Что ж в ней такого волшебного?
Понимание, что, если я сейчас не появлюсь, будет пиздец, пришло неожиданно, поэтому я, устало вздохнув, сделала шаг вперед, оказываясь прямо за спиной Паши. На лице увидевшего меня Антона скользнула хищная улыбка.