А где было взять посуду, котелок или ложку?
Я плохо переносил такие условия, скотину вообще есть не мог. За то время, что я там побыл без своих друзей-красноармейцев, я зарос и опустился. Ходил исхудавший, грязный, морально убитый... Я же все время очень боялся — и лагеря и, главное, непонимания со стороны своих. Ведь у меня же не было оправдания!»
Участливые крымчане
Так прошел март и начался апрель. В закрытых от ветра местах уже можно было погреться на солнце, чем вольно или невольно пользовались пленные, чтобы помочь своим ослабевшим организмам.
— Лето на открытом месте мы не переживем, — сокрушались бойцы старшего поколения. — Нужна тень, иначе солнце просто убьет нас.
— Вот только заранее не надо на это настраиваться! — урезонивали их молодые бойцы.
Тут, в этих нечеловеческих условиях, где одинокого человека подстерегала гибель, в Борисе Павловиче начал меняться взгляд на коллектив — он понял его значение и силу. Человек ведь живет в окружении стихий, а спорить с ними нельзя, ибо это гордыня, смертный грех. Иными словами, это пагубное занятие. Стихиям можно противопоставить только равное им явление. Вот таковым и является коллектив. Значит, в коллективе человек обретает недостающую ему мощь. Объединившиеся друг с другом люди становятся сравнимы с природными силами.
Теперь он глубже, осознаннее понял и суть социализма, и суть советского человека и уверовал в них, на своем опыте убедился, что сила и правда — за страной победившего Октября. Понял и ту ненависть, которую питали капиталистические заправилы к его стране. Понял ее меру и причины. Теперь он не нуждался в советской агитации и разъяснениях, сам любому мог растолковать преимущества нового строя, в котором жил, который защищал в этой войне. Там, где все равны, обязательно появляется понятие справедливости, а где общество состоит из богатых и бедных, двух враждующих классов, о справедливости даже смешно говорить.
У него словно открылись глаза! Набившие оскомину непонятные слова, которые раньше он слышал от руководителей и партийных лиц, вдруг перестали быть абстрактными — обрели ясный и убедительный смысл.
Борис Павлович много думал об этом и открывал для себя все новые и новые истины. Например, он обнаружил, что в массе людей отдельному человеку легче стать незаметным, спрятаться. Именно так поступил его отец, когда бежал из Багдада. А с другой стороны, именно в коллективе, когда вокруг находится много мнений и идей и существует возможность непроизвольно их учитывать, индивидууму легче познавать мир и принимать правильные решения. Наверное, поэтому лично он раньше чувствовал оживление ума в городской среде, как будто из нее на него наплывали волны прозрений и пониманий, а в селе активность творческих мыслей снижалась. Зато в уединении его плотнее обнимала природа, и он с доверием растворялся в ней, лучше понимал ее.
Наступала пора цветения, которую можно было наблюдать даже на том несчастном, вытоптанном, истерзанном клочке земли, где их держали.
«В конце концов я там до того отощал, что уже еле передвигался. Меня так страшно водило из стороны в сторону, что я в любой момент мог свалиться на землю. Конечно, это меня не красило — так удачно отойти от травм, полученных при задержании, и вдруг все это пустить насмарку. Но мои внутренние резервы кончились и без посторонней помощи я уже справиться с ситуацией не мог.
К счастью, скоро возле меня появилось 3-е крымчан, из местных. Как они тут оказались? Немцы время от времени производили облавы и задержанных мужчин без разбирательства бросали сюда, за проволоку. Жены знали, куда попали их мужья, и приносили им еду и одежду. А немцы принимали передачи сколько угодно, без ограничений.
Поначалу эти крымчане звали меня нацменом. А потом видят, что я балакаю, речь моя без кавказского акцента, и спрашивают:
— Кто ты такой?
— Да я русский, — говорю, — с Украины. Я не нацмен.
Они покачали головами:
— Запустил ты себя... А давай мы тебя побреем?
— Давайте, — согласился я.
Они меня побрили, подстригли. Смотрят, удивляются:
— Да ты совсем молодой парень, красивый... А нам казался старым горцем!
Ну и они мне говорят:
— Ты места наши охраняй, а мы тебя немного подхарчуем, поможем окрепнуть.
Я, конечно, согласился.