— И отныне — мы вместе. Навсегда. И по вере и по крови, — произнес до сей поры не прерывавший разговора Багратион. И, обратившись к Суворову, с улыбкою добавил: — Я ведь по бабке — матери моей матери — русский, от корней князя Меншикова, сподвижника Великого Петра. С сего бы и начинать, дорогой Александр Васильевич, мою генеалогию.
Теперь почему-то замолк Антонио, такой словоохотливый, веселый. Лицо его, продубленное нещадным солнцем и злыми ветрами в горах, стало похожим на кору дуба — глубокие борозды морщин легли на лоб и скулы. Но как случилось третьего дня здесь, за окном, когда после ливня опять засияло солнце, так просияло и лицо Антонио.
— Короли должны помогать королям, добрый и справедливый народ — другому доброму и справедливому народу, если тот попадает в беду. Так ты хотел сказать, мой русский друг? — нашел он нужные слова, чтобы высказать мысль, которая только что пришла к нему в голову.
Старый Антонио Гамма сказал, что он никогда не видел своих королей — ни генуэзского, ни сардинского, ни другого какого. И незнаком, конечно, с австрийским императором Францем. Он, Антонио, здесь, в Таверно, родился и вырос. Вот в этих горах, как принц Пьетро — на своем Кавказе. И Сен-Готард — его, можно сказать, собственное королевство, его империя. В ней каждая тропка знакома, каждый валун родной с детства, и там, где для других не бывает дороги, для него она есть всегда.
Но если к твоим королям и герцогам, к твоему народу пришли из дальней страны добрые люди, посланные их королем, их цесарем, значит, они протянули руку дружбы и тебе, сыну Альп?
Он оглядел столешницу, на которой — яблоки и виноград. Взял в одну руку то, розовое, медовое яблоко, что было Россией, другою рукою схватил с блюда тоже сочное, спелое. И, глянув на главного русского генерала, а затем на принца Петра, заулыбался, отчего с лица тут же исчезли признаки уже далеко не молодых лет.
— Вы — руссо, я — итальяно, — положил он рядом друг к другу оба яблока. — Три года назад к нам сюда, в горы, явились незваные гости — солдаты из соседней страны — Франции. Мы их не звали к себе. Они явились, чтобы нас покорить и завоевать, забрать у нас все, что мы создавали своим трудом. Теперь на нашей земле оказались вы, русские, совсем уже из далекой державы. Но вы явились не завоевателями, а освободителями и друзьями. Так?
— Ты, Антонио, верно понял то, что я хотел объяснить! — обрадовался Суворов.
— И вы, руссо, ничего не пожалели, чтобы принести нам свободу, — продолжил Антонио. — Ваш император прислал даже своего родного сына на эту справедливую войну. И ваши князья, русские принцы — вы, Алессандро, и вы, принц Пьетро, восприняли нашу боль как боль вашу? Так как же мне, хозяину сих мест, не помочь вам?
Антонио обратился к жене, что-то быстро ей наказав.
Жена вышла в сени и вернулась с тяжелыми ботинками мужа и плотной и теплой курткою с накидкою-капюшоном.
— Я не стану рисовать на бумаге и объяснять принцу Пьетро, где заветные тропы, одному мне известные, — сказал Антонио. — Я сам пойду вместе с вами. До того места, куда вам нужно.
Выступать решено было задолго до рассвета. Аккурат как зачнут блекнуть, а затем гаснуть крупные звезды на черном, по-южному бархатном небе.
Но Багратион встал и того раньше. Ему хватило на сон три, а то и два часа. Ополоснулся в сенях, боясь потревожить фельдмаршала, хотя знал наверняка: Суворов не спит.
В окнах домов, где разместились генералы и офицеры, огни не виднелись. Лишь кое-где на площади и по околицам догорали костры.
Сначала князь Петр обошел расположение своего Шестого егерского, затем двух своих же теперь гренадерских и двух казацких полков. Его авангардный отряд спал. Лишь бодрствовали у огней караульные, что, заслышав шаги, вздрагивали, подхватывали быстро ружья и вытягивались во фрунт, узнавая своего командира.
Собираясь уже вновь подойти к главной площади, где высился дом Антонио Гаммы, он вдруг услышал слегка приглушенные, но все же ясные голоса. То было расположение гренадерского батальона Ломоносова.
— У-у, морда! Счас как двину, чтобы мать родная тебя не узнала. Вор, злодей поганый! — расходился кто-то в гневе.
— Постой, Николушкин, не бери на себя грех. Счас за его благородием подполковником Ломоносовым побегу. Он пропишет ему наказание — палки, — рассудительно остановил драку другой голос, по которому Багратион узнал фельдфебеля Мурашкина, с кем недавно укрывался в одном окопе у Нови.