Чего не знали ни Олсон, ни монах, так это того, что в эту минуту их гид, другие монахи и местные работяги столпились возле занавесок, ломая голову над тем, стоит ли вмешаться. Прерывать приватную сессию с монахом категорически воспрещалось, но никто из этой милой маленькой деревушки не слышал настолько ужасающих криков за шторами. Хорошо, что четверо гостей посещали комнаты, удаленно расположенные друг от друга, и каждый из них, вдохнув немного дыма, волей-неволей помещался в подобие транса, в котором пребывал беседующий с ним монах, поэтому никто из них не слышал ничего – ничего, кроме слов монаха и собственной души.
…Олсон сидел прямо на полу, сцепив руки на затылке, раскачивал тело из стороны в сторону и кусал губы. Монах ждал, пока он придет в себя, затем сказал:
– Теперь ты любишь Сермондо, но до дуэли ты его не любил. Если ты поставишь лавочку на место и сядешь на нее, я покажу тебе.
– Покажете мне что? – Олсон приподнял голову, взирая на монаха чуть ли не с ненавистью.
Так как монах не ответил, Ричарду пришлось подчиниться. Бородатый мужчина зажег другую спичку, затем встал возле Ричарда и опустил его голову в таинственный дым…
* * *
Картина была нечеткой. Казалось, что он в очень туманном месте, но в то же время это самое место было ему смутно знакомо. Единственное, что было идеально четким, – это его эмоции и мысли.
Он чувствовал ненависть к Сермондо. Ненависть такого сорта, которая беспрестанно подталкивает тебя к убийству.
Сермондо помешал ему. Если бы не он, Валерия принадлежала бы ему. Она могла выйти замуж за его богатого прадядюшку, глухого, наполовину слепого и почти уже не интересующегося женщинами. Он все рассчитал. Он мог навещать своего престарелого родственника и под этим прикрытием видеться с Валерией. Она взрослая девушка, у нее есть определенные потребности, он может их удовлетворить, он может сделать ее счастливой. Они могли быть вместе в доме, прямо под носом у дяди, и он бы ничего не заметил – большую часть времени он спит. Когда он умрет, Валерия станет знатной вдовой. Возможно, после этого она станет его женой. Так что он получит все. Это была единственная возможность для Мартинса быть с женщиной, которую он любил, и жить в достатке. Несмотря на родство, его семья не была настолько богата и влиятельна. Таким образом, ее родители вряд ли бы позволили им пожениться. Да и жить в бедности ему как-то не улыбалось.
Но Сермондо все испортил. Он заставил Валерию влюбиться в него. Он собирался жениться на ней любой ценой. К примеру, ценой убийства каждого названного ее родителями жениха, пока никого, кроме него, не останется. Он мог убедить ее сбежать с ним. Хоть и ценой вечного позора, но еще чуть-чуть, казалось Мартинсу, и Валерия на это решится. И он никогда ее больше не увидит.
Он попросил родственника дать ему возможность принять вызов на дуэль от его имени. Ах, как же он хотел убить Сермондо и обладать Валерий!..
* * *
Ричард плакал. Он помнил о просьбе монаха принять эту информацию с достоинством, но он не мог. Это как лава после извержения вулкана –непреодолимая, безжалостная и выжигающая все вокруг.
– Я убил гения… Я убил гения… – бормотал он.
– После дуэли, – продолжил монах свой рассказ, – девушка, которую ты, пусть эгоистично и приземленно, но все же любил, покончила с собой, понимая, что родители намерены заставить ее породниться с убийцей ее возлюбленного. Вот почему произошло переосмысление. У тебя открылись глаза на то, что ты сотворил. Вскоре ввиду ранней смерти, да еще и на дуэли, состоявшейся из-за любви, Сермондо прославился. Так всегда происходит: мы не интересуемся живыми, зато восхищаемся и боготворим трагически умерших, романтизируя и их жизнь, и смерть, и творчество. И вот ты начал читать произведения своего поверженного врага (ты сам был образованным и любил искусство во всех его проявлениях, особенно поэзию) и увидел всю глубину его любви, узнал в строках милые черты женщины, которую любил сам. И ты пожалел его. Не Валерию – его. Потому что у вас обоих было, оказывается, так много общего. На людях мы носим маски, но в творчестве мы настоящие. Вот о какой энергии я говорил вначале.