Раздался новый взрыв хохота: мелодия скрипки окончательно превратилась в тоскливое коровье мычание, и один из гостей швырнул луковицей прямо в лоб музыканту.
— Хватит спорить, — примирительно сказал Альфред. — Послушайте-ка лучше вот это. Пришло в канцелярию утром.
Он вынул из-за пазухи листок бумаги и прочел:
— «Датский король Христиан Четвертый, теснимый победоносной армией Лиги, отступает на север. Эрнст, бастард из рода фон Мансфельд, враг церкви и кайзера, с остатками своих войск бежал из Силезии. Города и селения с радостью открывают двери перед благородными защитниками истинной веры. Да пошлет Господь свое благословение кайзеру Фердинанду Второму и его храбрым воинам и дарует им скорейшую победу над бандами еретиков!»
— Грех не выпить за это, — сказал Ханс. — Да здравствует кайзер!
— Да здравствует Лига! — хором отозвались Альфред и Вильгельм. — И да здравствует курфюрст Максимилиан!
Стукнули пивные кружки. Ханс рыгнул, Вильгельм вытер губы ладонью.
— Между прочим, — снова заговорил Альфред, — завтра я уезжаю в Нюрнберг.
От неожиданности Энгер поперхнулся пивом.
— С какой стати? Зачем?
— Нужно отвезти пакет для патера Ламормейна.
На лице Ханса мелькнуло удивление:
— Тебе хоть известно, что именно ты повезешь? В наше время куда безопаснее перевозить затравочный порох, чем письма.
— Канцлер ничего не сказал. Но кое-какие предположения у меня есть. Вот послушайте: бумага идет не напрямую в Вену, а через третьи руки. Кроме того, ее отправляют не дипломатической почтой, а тайком. Канцлер даже запретил вписывать ее в реестр.
— Вот как? — Вильгельм прищурился. — Любопытно.
— Ты прав, Вилли, весьма любопытно. Но это еще не все. Патер Ламормейн — один из самых могущественных людей при дворе. Он весьма активно выступает против процессов над ведьмами. Если собрать все обстоятельства вместе, вывод напрашивается сам собой.
Альфред умолк, многозначительно посмотрел на друзей.
— Зачем ты ввязался в это? — тихо спросил его Пфюттер.
— Странный вопрос. Неужели ты считаешь, что так и должно быть? Аресты, казни, выдуманные признания? Неужели ты не думаешь, что этому пора положить конец?
— Друг мой, я всегда считал, что выступить против законной власти — то же самое, что выступить против родного отца. Иоганн Георг отнюдь не святой, но он — законный суверен Бамберга.
— Ты помогал устроить Герману побег. Считаешь, это не было выступлением против законной власти?
— Во-первых, говори тише. За пару столов от нас сидят солдаты из роты ван Бюрена. Во-вторых, Герман был мой товарищ. В любом другом случае я не стал бы участвовать в этом. Что же касается бумаг, которые ты повезешь, — все это слишком опасные игры. И для канцлера, и, в первую очередь, для тебя.
— Посмотри. — И Альфред указал на картину, нарисованную на противоположной стене; на картине были изображены император Генрих Святой и его жена, Кунигунда Люксембургская, державшие в руках четырехглавый Бамбергский собор. — Прежде наш город был средоточием разума и красоты. Во что он превратился сейчас? Черные от сажи столбы, ложь, низкая угодливость в душах. Дело ведь не только в том, что людей казнят по обвинению в колдовстве. Гораздо хуже другое: эти идиотские обвинения, эти процессы, на которых люди признаются в преступлениях, которых никогда не совершали, — все это порождает страх. А страх калечит, превращает человека в раба. Знаешь, почему римляне смогли завоевать весь мир и создать величайшую из империй, когда-либо существовавших под солнцем? Они были народом свободных людей. Свободных, гордых и сильных. Именно поэтому их нельзя было победить.
— Однако свою империю они, в конце концов, потеряли, — заметил Вильгельм.
— Верно. Но почему? Потому что гордые римляне сами, по собственному выбору превратились в рабов. Из граждан сделались подданными, безмолвными и бесправными холопами своего государя. И тогда другие свободные народы пришли и покорили их, и одного толчка оказалось достаточно, чтобы огромная, кажущаяся непобедимой империя рухнула и раскололась на множество частей. Ложь и страх — вот то, что уничтожает государства и делает их легкой добычей соседей. Я не хочу, чтобы Бамберг сгнил изнутри.
Разговор был прерван. Служанка с толстой верхней губой и россыпью рыжих веснушек на круглом лице поставила на стол запеченный кабаний окорок, тушенную с тмином капусту и большую миску гороха со шкварками.
— Роза Крамер, да благословит тебя Бог! — Ханс подмигнул служанке и попытался ее ущипнуть. — Даже если ты и не самый прекрасный из здешних цветов, то уж точно самый медоносный и щедрый! Ты не дала нам умереть с голоду среди всеобщего пьяного буйства, и за это я буду поминать тебя в своих молитвах до конца дней. Не будь я Иоганн Леопольд Энгер!