Если бы они только были на том берегу… Там было бы не нужно бежать. Достаточно скатиться вниз по склону холма, затаиться в какой-нибудь узкой дыре, или спрятаться за кривой яблоневый ствол, или залезть внутрь пустой пыльной хижины, хозяева которой давно уже отдали ее за долги. Кто найдет сухой лист в куче опавших листьев? Но здесь, на правом берегу, спрятаться негде. Можно только бежать, надеясь на крепость собственных ног. Можно только драться, надеясь, что твои удары будут быстрее и точнее, чем удары твоих врагов.
Они не отстают от него. Они рядом. Он слышит шелест ткани, и хриплое дыхание, и гулкие шлепки подбитых гвоздями сапог. Он обернулся бы назад, чтобы посмотреть на них. Он бы обязательно обернулся, если б мог позволить себе подобную роскошь. Но увы: ему, Генриху Риттеру, судьба не оставила времени. Горстка секунд, тающих в ладонях, словно снежинки, — ничего этого у него нет. Смерть совсем рядом. Может быть, оттого она и не кажется ему такой страшной, как прежде.
Должно быть, он где-то ошибся. По его расчетам, улица должна была вывести его к Мельничному мосту. Вместо этого — тупик, с трех сторон ограниченный стенами домов. Ни лазейки. Ни укрытия. Плотный деревянный мешок.
Риттер обернулся. Преследователи были в нескольких шагах. Двое. Лунный свет скользит по широким плечам. В руках зажаты дубинки. Лиц и одежды не разглядеть, но одного из них он, кажется, знает. Томас, слуга канцлера Хаана. Только у него такие квадратные плечи и маленькая, как будто вдавленная в тело, голова. Правильно ли он сделал, что не взял с собой шпаги? Шпага позволила бы ему держать врагов на некотором отдалении, не давала бы им приблизиться.
Они не убьют его. Постараются оглушить или избить его до полусмерти, не больше. Значит, у него остается шанс.
Сгорбив плечи, он плачуще произнес:
— Зачем вы меня преследуете?
Двое переглянулись, ничего не сказав.
— Что вам нужно?
Снова молчание. Они понимают, что он попался. Знают, что ему от них не уйти. И эти секунды молчания нужны им лишь для того, чтобы обдумать, как лучше запихать пойманного зайца в мешок.
Мышцы одеревенели от напряжения. Но он знает, что нужно делать. Он прорвется сквозь эту живую преграду. Он не позволит набросить на себя сеть.
Едва первый из преследователей шагнул навстречу, Риттер бросился ему под ноги, чтобы опрокинуть назад, на второго. Маневр удался. Противник рухнул назад. Но его спутник не растерялся. Прежде чем Риттер успел опомниться, он обрушил на него удар окованной железом дубинки. Удар прошел вскользь и не причинил большого вреда. Но боль была адской. Риттеру показалось, что на него обрушилась лапа каменного льва. Его отбросило в сторону, багровые цветы полыхнули в глазах. Левая рука повисла, мышцы превратились в сырые опилки.
Тот, кто борется в темноте, в полной мере ощущает себя слепым. Глаза бесполезны, они лишь мешают. Проще закрыть их совсем, доверившись слуху, осязанию, способности предвидеть то, что случится через секунду.
Он быстро опомнился. Один из его противников тяжело поднимался на ноги. Другой — занес дубинку для следующего удара. Увернувшись — он почувствовал, как стальной наконечник дубинки разрезает воздух в четверти дюйма от его щеки, — Риттер полоснул своего врага ножом. В ответ — сдавленное, наполненное болью рычание, теплая кровь, оросившая его пальцы.
В следующую секунду он выскочил из мешка, оставив преследователей позади. И бросился к Мельничному мосту.
Глава 17
Шитый по французской моде красный камзол сиял серебром, взрывался пышными кружевами, налево и направо сыпал алмазные искры. Князь фон Эггенберг рыкнул, прочистив горло, а затем весело произнес:
— Все вон.