Альфред чувствовал, что его голова тяжелеет. Вино, обильная пища, идущее от камина тепло обволакивали его сонной усталостью. Все, чего ему хотелось сейчас, — встать из-за стола и уйти. В прежние времена он любил бывать в доме Хаанов. Здесь он мог слушать, как Вероника перебирает печальные струны лютни, мог встречаться взглядом с ее прекрасной сестрой, мог наблюдать, как играют на ковре маленькие сыновья канцлера — Даниэль и Карл Леонард. Здесь, в доме на Лангештрассе, его всегда встречали улыбки и понимание.
Сегодня вечером все было совсем по-другому. Пропитанный раздражением и неловкостью разговор, совсем не похожий на мирную застольную беседу. Адам Хаан сопел и прятал глаза, ковыряя остатки паштета серебряной вилкой. Урсула глядела с ненавистью, и каждое слово, которое она произносила, хлестало Альфреда по щекам, словно гибкий ореховый прут.
— Ты несправедлива к нашему гостю, Урсула, — вмешалась в разговор Катарина Хаан. — Из всего, что было сказано здесь, за этим столом, мне ближе всего именно его слова.
Глаза Катарины Хаан излучали тепло. Темно-карие, с едва заметным красноватым оттенком, похожие на два круглых кусочка яшмы. На правом запястье женщины была повязана тонкая лента — Альфред знал, что она носит ее всегда, чтобы скрыть некрасивый шрам от ожога.
— Знаете, господин Юниус, — продолжала хозяйка дома, — когда-то, много лет назад, я рассуждала так же, как и моя дочь. Бедность и несчастья других казались мне оскорбительными и ужасными. Я жалела детей, которые просили милостыню. Я вглядывалась в их маленькие, грязные лица и старалась понять, почему жизнь так несправедлива к ним, и к их родителям, и к сотням тысяч таких, как они. Удел бедняков, думала я, ничуть не лучше удела земляного червя, который всю свою жизнь должен провести в земле, не видя солнца, не видя радости, не оставляя после себя ничего. Но потом… потом я изменила мнение. Я увидела, как эти несчастные люди беснуются на площади во время казней. Я видела радость в их взглядах. Я видела, как они швыряют камнями и кусками навоза в осужденных на смерть, как они плюют им в лицо и скрюченными пальцами хватают их за одежду. Чужая смерть, мучительная и ужасная гибель для них — развлечение. Жестокая и кровавая игра. И чем они, называющие себя христианами, отличаются от черни, бесновавшейся в римских цирках?
— Бедность… — подрагивающим от напряжения голосом начала Урсула.
— Никакая бедность не может оправдать этого, — резко оборвала ее мать. — Этой низости, этой ненависти к другим. Жизнь заставляет их страдать; так почему же они не научились понимать чужого страдания? Почему они с такой жадностью внимают всем этим сказкам про ведьм? Черная магия, колдовские котлы, истыканные иглой восковые фигурки… Вы знаете, например, откуда пошел обычай изображать ведьм верхом на метле? У римлян повивальные бабки мели метлой порог дома, где принимали роды. А поскольку повитух считали обладающими некой тайной силой, то и метла стала в глазах язычников-римлян магическим символом. Символом, который наши теперешние негодяи стали называть орудием зла. То же и со всем остальным. Безумная фантазия одних, страх и глупость других, равнодушие и жестокость третьих — вот ингредиенты, из которых охотники на невинных людей варят свое безумное варево. В наше время любую женщину ничего не стоит обвинить в колдовстве — достаточно того, чтобы она была красива, или умна, или же просто была не такой, как другие.
— Неподходящая тема для застольного разговора, — негромко сказал ей муж.
— Самая подходящая, — отрезала Катарина. — Я не понимаю, сколько будет продолжаться это безумие, этот кошмар. Палачи одеваются лучше, чем городские советники, и ездят на лошадях с золоченой сбруей. Судьи, которые клялись защищать справедливость, отправляют невинных людей на костер, а затем, едва только угли остынут, переселяются в их дома. Ничтожные, серые существа выползают из всех щелей, словно мокрицы, — неумные, недобрые, запуганные, завистливые, мелкие. Для них чужое несчастье — радость. Плевок в лицо упавшему — подвиг.
За столом повисло тягостное молчание. Тихий стук маятника, треск поленьев за чугунной решеткой камина, шелест дождя за окном.
— Послезавтра я уезжаю в Шпеер, — поднимаясь и с шумом отодвигая высокий стул, сказал Георг Хаан, — и у меня еще много дел до отъезда. Прошу извинить.
Не сказав больше ни единого слова, он вышел из комнаты.
Урсула фыркнула.
Катарина Хаан пожала плечами.
Глава 19
Ночью он подтянулся к окну и облизывал прутья решетки, на которых проступила роса. Желудок пылал, рот превратился в саднящую рану. Третий день подряд ему приносили одно и то же: соленая рыба, густо вымоченный в уксусе лук, кусок черствого хлеба. И ни капли питья.