Он отказывался есть. Он умолял, чтобы они принесли ему хотя бы глоток — пива, колодезной воды, молока, чего угодно. Он унижался. Он называл их по именам, старался говорить уважительно, ласково. Он плакал, он вставал на колени. Обещал, что за каждую каплю воды будет давать им золотую монету. В какой-то момент он обезумел настолько, что пообещал отдать им все свое состояние.
Гримм, старший надзиратель, ударил его кулаком в лицо. Снова. Потом еще и еще. В конце концов, они заставили его съесть все, что лежало в грязной жестяной миске. И он — Вольфганг Николас Шлейм, бывший сенатор, бывший член Комиссии по расследованию дел о порче и колдовстве, — ел, хотя его выворачивало наизнанку, хотя пища резала его изнутри, как осколки стекла. Он изо всех сил удерживал во рту разжеванные куски, потому что знал: стоит ему выплюнуть их на пол, и надзиратели снова его изобьют.
Его арестовали три дня назад. Встретили у выхода из канцелярии. Вежливо взяли под локоть, открыли черную дверцу кареты. После, уже за обитыми железом воротами Малефицхауса, отобрали личные вещи. Вместо его башмаков, отделанных внутри мягкой кожей, выдали грубые, деревянные. То же — с замшевой курткой, рубашкой, нательным бельем; вместо них выдали жесткое, серое, тюремное. Какой-то человек — Шлейм не знал его имени и видел впервые — осмотрел его тело, тщательно проверил карманы и швы. Наверное, так полагалось: вдруг кому-то из заключенных удастся пронести в тюрьму колдовской амулет…
Когда с этой процедурой закончили, ему предъявили приказ: «Человека, именующего себя Вольфганг Николас Шлейм, арестовать по подозрению в ведовстве, применении лигатур, насылании чар, поклонении дьяволу. Препроводить для дознания в Малефицхаус с соблюдением всех необходимых предосторожностей. Подписано в лето Господне тысяча шестьсот двадцать седьмое». Далее — имена. Епископ Фёрнер, генеральный викарий Бамберга. Доктора Шварцконц и Херренбергер, члены Высокой Комиссии.
Когда Вольфганг Шлейм прочитал приказ, он почувствовал, как кровь отливает от головы. Дело было даже не в том, что он арестован. Куда ужасней была формулировка «человек, именующий себя…». Приказ отрицал не только его невиновность, его ученость и титулы, его доброе имя. Приказ отрицал его самого. Вычеркивал его из книги живых и вписывал в черную книгу мертвых.
В свое время он видел чертежи Малефицхауса: на первом этаже — коридор, вдоль которого, как листья на ветке, восемь маленьких камер. Его камера — четвертая, он слышал, как надзиратель называл номер. Значит, он находится на расстоянии всего нескольких метров от помещения, где проводят допрос…
Когда его вызовут? Зависит от обстоятельств. В прежнее время арестованных отправляли на допрос сразу же. Считалось, что дьявол может помочь своим слугам, подсказать им ответы, наделить хитростью и нечеловеческой силой. Именно поэтому нужно было действовать быстро, чтобы не дать колдуну времени подготовиться. Но из этого правила в последнее время все чаще делались исключения. Во-первых, Малефицхаус — не простая тюрьма, а тюрьма, защищенная всеми известными способами от возможного проникновения темных чар. Во-вторых, число арестованных велико, а дознаватели — тоже люди: им нужно отдыхать, им требуется пара часов, чтобы отоспаться после обеда, чтобы успокоить нервы, чтобы собраться с мыслями. Кроме того — об этом никогда не говорилось открыто, но Шлейм знал, что это именно так, — ожидание и неизвестность размягчают подследственного, выводят его из душевного равновесия. Бывали случаи, когда допрос начинался на второй или даже на третий день после ареста. Ожидание никогда не проходит даром, оно играет на руку следствию, дает ему новые козыри. При необходимости это ожидание всегда можно заполнить чем-то полезным: кормить арестанта соленой пищей; не давать ему одеяла и теплых вещей; отправить его постоять на коленях несколько часов в маленькую молельню, в которой весь пол покрыт заостренными деревянными пирамидками. Множество способов…
Вечером того же дня к нему в камеру пришли Фазольт и Фаульхаммер. Оба выглядели удрученно, растерянно. Начали с того, что у них мало времени и дознавателям посещать камеры не разрешается.
— Это не по правилам, Вольф, — объяснял Фазольт. — И мы никогда так не делаем, ты знаешь. Но твой случай — особый.
— Дело серьезное, — качнул тяжелой головой Фаульхаммер. — Против тебя свидетельствовали Пауль Йост и Ойген Зандбергер. Есть и другие свидетельства, но мы не знаем, чьи именно.