Полет не продлился долго, и все же, когда он наконец завершился, была уже глубокая ночь. Оглядевшись, Фёрнер увидел, что стоит на каменистой, залитой лунным светом площадке. С трех сторон площадка была ограничена частоколом темного леса, а последней, четвертой своей стороной взирала на спящую где-то далеко, у подножия горы, долину. Каменный круг площадки был усыпан ржавыми сосновыми иглами, пролежавшими здесь много лет. Чуть дальше, над кромкой леса, врастали в небо семь каменных широких зубцов. Странное, зловещее место…
Ведьма стояла неподалеку, вглядываясь в переливающуюся, непроглядную тьму, нанизанную на острые ветви деревьев.
— Где мы? — сдавленно спросил Фёрнер, подойдя к ней ближе.
Но рыжеволосая ничего не ответила.
Между тем из-за темной массы деревьев стали появляться бледные человеческие фигуры. Одна за другой они выплывали из темноты и стягивались к центру площадки, словно дрожащие серые мотыльки, слетающиеся к ночному костру. Вот карлик, за которым волочится по земле драная пурпурная мантия. Рядом с ним — рыхлый козлоногий толстяк, ведущий под руку юную девушку с очень светлыми, будто сплетенными из серебряных нитей волосами. Со всех сторон, отовсюду к центру площадки выходили женщины, старики, молодые мужчины. Недалеко от Фёрнера приплясывала, кружась на одном месте, юная колдунья с гладкой оливковой кожей; в ее спутанных волосах сверкала алмазная диадема, в руке, между крепко сжатых пальцев, покоился тяжелый стеклянный шар. В двух шагах от нее какой-то голый старик с болтающимися дряблыми чреслами пристраивал на голове зубчатую митру.
Внезапно раздался оглушительный, невероятно громкий и гулкий звук — словно великан ростом с мачтовую сосну вдруг изо всех сил хлопнул в ладоши, — и в центре площадки, прямо из-под земли, вырос огромный столб пламени. Желто-черный, как перья иволги. Красный, как драконова кровь. Зеленый, как листья полночного папоротника, — огонь переливался всеми красками, всеми цветами. Он танцевал, он клонился долу и с силою распрямлялся, швырял в стороны ослепительно-белые искры, поливал светом чащу мертвых деревьев, выхватывая из темноты их уродливые, скрюченные ветви, на которых не было ни игл, ни листвы.
Шабаш ведьм начался. Все, кто был на поляне, визжали, кричали, раздирая безудержным воплем рты, трясли головами, закатывали глаза. Как по приказу невидимого церемониймейстера, все они поднялись в воздух и полетели вокруг костра, со свистом проносясь над землей, размахивая руками, гогоча, скидывая в пламя остатки одежды, швыряя туда все, что было у них в руках. Летели в огонь цветы белоснежных лилий и сияющие сталью клинки, цепи рыцарских орденов и перетянутые железными полосами тяжелые фолианты.
— Это великий, прекрасный костер, — с улыбкой шептала рыжеволосая ведьма. — Скоро он сойдет с этой вершины на землю, и вот тогда разгорится во всю свою мощь. Вглядись в его струи, милый. Видишь? Он запылает далеко отсюда, на берегу широкой реки. Он превратит в пыль камни и сожжет облака. И тридцать тысяч поленьев будут питать его силу!
Расхохотавшись, она со звоном хлопнула в ладоши, взлетела вверх и понеслась навстречу огню.
Фёрнер стоял посреди этого безумного вихря, сгорбившись, стуча зубами от холода. Мимо проносились черные тени, в которых не было ничего человеческого. Горные зубцы над мертвыми кронами деревьев как будто выросли, сделались больше и ближе, превращаясь в необъятные глыбы мрака, и ведьмы взирали на эти треугольные толстые глыбы с вожделением, преклонялись перед ними, трепетали их. Одна из них, взлетев к самой верхушке рвущегося огня, прокричала, и крик ее эхом зазвенел на каменных уступах неизвестной горы:
— Семь ликов зла! Придите же! Обратите взор на своих рабов и рабынь!
И колдовской, человеческий вихрь, что кольцом кружился вокруг переливающегося пламени, проревел, протрещал, пророкотал ей вслед:
— Придите! Придите же!!
Другая ведьма вылетела из огненного кольца и, до предела наполнив грудь пряным ночным воздухом, воскликнула:
— Славься, Люцифер, денница, сын зари!
И небо полыхнуло зарницей, и на миг в нем проступил гордый лик падшего ангела, с презрением глядящего в мир.
Третья ведьма вылетела вперед, выплеснув из себя подобострастные, алчущие слова:
— Правь миром, Маммона!
И серное облако поднялось над костром, разорвалось на части, и золотые кругляши со звоном посыпались на землю, превращаясь в червей и куски нечистот.
Фёрнеру вдруг показалось, что в огненно-рыжем вихре беснующихся ведьм вдруг мелькнуло лицо Катарины Хаан. Что это? Правда или дьявольское наваждение, насмешка, придуманная слугами зла? Жена канцлера не может находиться здесь, это невозможно — слишком велика и прочна защита стен Колдовского дома. Каждая клеточка, каждый угол этой тюрьмы окроплены святой водой, окурены освященными травами. Нет, невозможно… Катарина Хаан находится там, где ей следует быть, и никакие силы не помогут ей выбраться.