– Ты ее любишь? – агония, исказившая лицо сестры, пронзила его сердце. Он вспомнил все те разы, когда ее били тростью или хлыстом, а она смотрела на него и слезы ручьями текли у нее по щекам – любя его, она брала на себя всю тяжесть наказания. Сейчас на ее лице было больше боли, чем во все те разы, вместе взятые. Томас не хотел делать сестре больно. Но для того, чтобы освободить ее и дать ей шанс, ему приходилось быть жестоким. Это было прямо противоположно той мягкотелости, в которой его обвинял Картер Кушинг, и Томас знал, что сможет быть жестоким.
А кроме того, ради Эдит и ради спасения Алана Макмайкла ему необходимо как-то успокоить ее ярость. Множество мучений, которые Люсиль перенесла от рук их собственных родителей, приучили ее к боли и страданиям. Кровь на ее платье еще не гарантировала, что она остановится и не сделает того, что решила. А это, в свою очередь, означало выполнение их изначального плана до конца.
И убийство Эдит.
Они заговорили практически одновременно.
– Этот день должен был когда-нибудь наступить, – начал Томас.
А она еще раз спросила, перекрывая его слова, как будто произносила нечто, что потом уже никогда нельзя будет взять назад:
– Ты любишь ее? Скажи мне, любишь?
– Люсиль, мы мертвы уже много лет. Ты и я в этом ужасном месте… Наши имена преданы анафеме. Мы с тобой призраки.
Люсиль смертельно побледнела. От потери крови, шока и от того, что не может поверить своим ушам?
– Ты любишь ее больше, чем меня?
– Но она живая. Она – сама жизнь, Люсиль. И ты ее не остановишь.
Ее дыхание прервалось. У Томаса было ощущение, что он только что столкнул ее с вершины и теперь она падает.
– Ты обещал мне – мы обещали друг другу – что не влюбишься – что мы не влюбимся – ни в кого другого…
Она летела к своей смерти.
– Да, но это случилось, – нанес он последний, смертельный, удар.
#
Да, но это случилось.
Наблюдатель застонал, выдыхая яд в голову и сердце последней из Шарпов. Потому что брат больше не был Шарпом – он отказался от своего имени, наследия и… проклятия.
Поэтому Дом всю свою любовь отдал его сестре-убийце, той, которая будет поклоняться Злу и служить ему до конца дней своих. И которая, не колеблясь, заполнит его холлы и стены призраками убиенных. И Дом стал нашептывать ей: Сделай, сделай же это…
С диким криком она ударила своего брата в грудь ножом. Он попытался отобрать у нее оружие, но она как сумасшедшая наносила удары по пальцам и рукам. Глина проступала сквозь половицы, а красные призраки рыдали пурпурными слезами в клетках, куда их загнали преступления Шарпов – решетки клеток опустились – теперь уже навсегда. Теперь они никогда не станут свободнее, чем куклы в мезонине, и их будут заводить снова, и снова, и снова.
– Значит, все так и закончится?! – кричала его сестра в приступе сильнейшей душевной боли. – Ты ее любишь? Ты любишь ее?
– Возненавидь его!!! – гоготал Дом.
#
Томас посмотрел на свой живот и на кровь, хлынувшую из него, он издал тихий звук – чуть слышный вздох, полный удивления:
– О, Люсиль…
Она ударила его еще раз, как будто хотела доказать, что твердо решила убить его. Женщина рыдала от боли и ярости.
Боль была настолько сильной, что все тело Томаса онемело. Такого он не заслужил. Да, он сделал больно… и ей, и себе. Всем им. И тем не менее он все же попытался остановить сестру – потому что он должен спасти и ее, и Эдит, и врача.
– Нет. Нет! Прошу тебя. Я не могу… – его слова затихли. Я не могу – главный лозунг всей его жизни. Я не могу… – и ей приходилось все брать на себя. Он сам сделал ее такой.
Это выражение у нее на лице. Оно что, будет последним, что он увидит в своей жизни? Томас знал, что сейчас самым важным для Люсиль было заставить его замолчать, сделать так, чтобы он прекратил смотреть на нее. Все его тело болело – онемение куда-то прошло, и теперь он полностью ощущал боль от ударов ножом, ногами и руками, которые она ему наносила. Боль накрыла его с головой. Он бултыхался в емкости с красной глиной, и мучения затягивали его все глубже и глубже, прямо в багровый ад.
С криком Люсиль нанесла последний удар – она попала ему в щеку, и нож вошел по самую рукоять. Это Томас успел почувствовать, и, спотыкаясь, отступил от сестры. Он сделал несколько шагов вперед, вырвал нож, хотя от этого стало еще больнее, и без сил опустился в кресло. В глазах у него быстро темнело.