Старец Горы звонко хлопнул в ладоши.
— Эй, кто там! — Вошел одетый во все темное мужчина с невзрачным лицом и равнодушным взглядом, замер в вежливом поклоне. — Проводить гостей в их дом. До завтра, господа!
Хозяин, как и положено, первым подошел к мужчине, крепко пожал руку, а другой обнял за плечо, показав и уважение, и готовность к дружбе. Пришлось ответить тем же, хотя перспектива иметь именно такого друга уже не радовала галлийца.
Лишь затем подошел к женщине и скромно поклонился.
На улице было достаточно светло от почти что полной Луны, так что даже не пришлось зажигать факел, который нес в руках проводник. Да и гостевой дом оказался рядом. В коридоре, на лестнице и в покоях на втором этаже, отведенных для супругов, горели свечи, освещая добротную, но не роскошную обстановку. Впрочем, все необходимое для отдыха имелось, даже две ванны, наполненные горячей водой.
— Сальва! — позвала служанку Делал.
— Ее нет, она будет позже. — Выглянула из комнаты на первом этаже одна из беглянок. — Но я готова вам помочь, госпожа, только скажите, что надо сделать.
— А Джамиль здесь? — поинтересовался д,Оффуа.
— И его нет. Но я готова… если смогу… если госпожа не будет возражать…
Не будет она, как же. Глаза Делал так сверкнули, что беглянка только ойкнула и мгновенно исчезла в своей комнате.
— Ладно, шайтан с ними, сами вымоемся. Раздеться только помоги.
И тут случилось неожиданное. Муж, никогда еще не упускавший возможность помиловаться с обнаженной супругой, вдруг заторопился.
— Извини, дорогая, что-то голова кружится, и вообще… Ты пока тут, да, а я пока на улице посижу, на свежем воздухе…
Что такое⁈ Пришлось резко отвернуться и начать буквально срывать с себя одежду, демонстрируя крайнее неудовольствие.
— Вот пьяница, а все вино проклятое, делает из мужчины… — Услышал д,Оффуа злое ворчание, выходя из комнаты.
Вернулся нескоро, когда злющая как десять волчиц Делал все еще раздраженно вертелась в постели. Разделся, долго плескался в остывшей ванне, зато потом забрался к жене под бочок и ярко доказал, что настоящему мужчине вино ни в чем не помеха.
6. Омар Хайям, «Рубаи о вине и винопитии».
Глава 17
Утро же началось неожиданно. Муж встал, наскоро влез в штаны и, выглянув в коридор, срочно потребовал бумагу, перо и чернила. Где заспанный Джамиль умудрился все это найти, Делал так и не поняла, но принесено было почти мгновенно. Слуга, помня завет о скромности, в комнату не входил, вежливо постучал и передал требуемое в коридоре.
Д,Оффуа в одних штанах сел на стоявший у открытого настежь окна вполне себе европейский стул, разложил письменные принадлежности на не менее европейском столе и начал писать. Недолго. Потом подозвал жену.
— Дорогая, смотри, что у меня получилось! А? Как тебе стихи?
Пришлось супруге постучать пальцем по лбу, прозрачно намекая, что не следует голой женщине расхаживать перед открытыми окнами. Дошло.
— Ой, да, конечно, сейчас принесу. Ну? Как тебе?
Пришлось лежа в постели взять лист в руки, готовясь увидеть нечто слащавое и графоманское. Увы. Все оказалось хуже.
«Нас подслушивают. Этот старый перец, когда вчера прощался, навесил на меня подслушивающее заклятье, которое хрен рассосется до вечера. Так что скажись больной и не вылезай из кровати, пока не скажу. Слугам и этим двум девкам не верь, они наши враги. Все разговоры пока только о погоде, природе и еде. Как заклятье рассосется, выйдем на прогулку, там все и расскажу. Сейчас скажи, что мол стихи ужасные, пошлые и глупые, их следует уничтожить, чтобы не позориться перед людьми».
Последнее — запросто. Не то, чтобы Делал так уж любила скандалы, но иногда, в меру, особенно когда муж не возражает, почему бы и нет!
О, это было эпично. Крик, визг, а уж выражения! В папином дворце никогда не звучавшие, но племяннице владельца тунисской гостиницы, какой она представлялась несколько лет, довелось слышать многое. И все сейчас вспомнилось, все загибы и обороты пошли в дело, так что у д,Оффуа не осталось другого выхода, кроме как спалить тот листок, а пепел развеять по ветру.
Если честно, то достоверности скандалу добавило понимание, что ночью некто посторонний слышал все ее вздохи и охи, предназначенные лишь мужу и лишь во время супружеских объятий.