Домик стоял на побережье, чуть вдали от беснующегося моря. Иногда на рассвете я собирала рыбу, которую оставлял прибой на песке, варила из нее бульон и кормила им Оллу. Он послушно открывал рот, глотал суп, но в себя спешил приходить. Я разговаривала с ним, радуясь, что собеседник не спешит перебивать или вклиниваться в повествование. В сотый раз пересказывала события в доме на скале, рассказывала про собственное детство в Бездне. Часто упоминала Каина, и при звуке его имени морщилась, как будто ныли разом все зубы. Но когда твои переживания принимают форму слов и предложений, тебе становится легче. Если позволять боли и тревогам копиться внутри, они начинают гнить, причиняя невыносимые страдания. Мне кажется, каждый знает, о чем я говорю.
Мне пришлось поступиться собственными принципами, чтобы спасти Оллу. Я не пытаюсь оправдаться, показать себя лучше, чем есть, вовсе нет. Мне действительно было непросто вывернуть собственную суть наизнанку и пойти против собственной природы. Но я сделала это.
Вместо того, чтобы забирать жизненную энергию, я потихоньку вливала ее в Оллу. Капля за каплей мои силы переливались в него, возвращая обратно к свету, прочь от тьмы, которая поглотила его разум. Каждую ночь я держала Оллу за руку, сидя на полу у его постели, и мечтала, чтобы он открыл глаза. К утру, измотанная и обессиленная я заваливалась на лежанку, сворачивалась в клубок и засыпала. Сны приходили тяжелые, тревожные, в них я убегала по коридорам от странного гостя на несостоявшейся свадьбе, и в спину мне несся ехидный хохот. Просыпалась я еще более разбитой, чем раньше.
Сколько прошло времени к тому моменту как Олла очнулся? Не знаю. Я давно потеряла счет времени, даже рассветы и заходы солнца не помогали ориентироваться в стремительно проходящих днях. Просто однажды посреди ночи Олла открыл глаза и сел на смятой постели, шаря глазами по хижине. Бледная кожа его еще блестела от пота, волосы всклокочены. Ну точь-в-точь призрак, обитающий в прибрежной деревушке.
— Где я? — приспел Олла и схватился за горло. Голосовые связки после долгого перерыва работали вхолостую, выдавая целый набор шипения и скрежета вместо осмысленной ровной речи. Полубог некоторое время с удивлением покашливал, пока связки не разогрелись. Что до меня, то я поначалу подумала, что очнувшийся Олла — плод моей фантазии, сладкий сон, навеянный штормом за стенами лачуги. В голове еще не рассеялся туман сна, потому я лишь с глухим стоном перевернулась на другой бок, вновь закрывая глаза. До утра еще было долго, тело ныло от неудобной лежанки, которая состояла из полу-гнилых досок с наброшенной сверху толстой кучей тряпья. За маленьким окошком, плотно прикрытым покосившимися ставнями, бушевала буря. Грозные волны, стального цвета, лизали стены, пытались прогнуть хлипкую дверь во внутрь и добраться до нас, но у них не получалось — их тянуло назад, чтобы через минуту вновь позволить вернуться. В эту ночь я решила поспать, чтобы сохранить чуть больше сил.
— Где я? — повторил Оллу чуть громче, поняв, что я продолжаю игнорировать факт его побуждения. Я распахнула глаза: огонь в закопченном очаге еще не погас, но светил тускло, поэтому фигура Оллы, сидящая на постели, казалась нечеткой. Отблески огня заблудились в волосах, подсвечивая их изнутри теплым рыжим светом, от которого на сердце стало легко, а в животе волнительно защекотало. На глазах выступили слезы, и я не успевала их утирать. Привратник смотрел на то, как я шмыгаю носом и тру кулаками глаза, с легким недоумением.
— Ты головой ударилась? — с подозрением уточнил он, поднимаясь с постели. Я видела его мозаикой: обнаженные ступни на холодном деревянном полу, встрепанные рыжие кудри, красивая шея, плечо и рука, до сих пор обвязанные обрывками подвенечного платья. Воздуха не хватало, я отрывала рот как маленькая рыбка, выкинутая на побережье, надеясь найти правильные слова, чтобы оправдаться, убедить в чем-то, выразить радость о выздоровлении. Но все в пустую, я тоже была пуста.
Он приблизился, опускаясь на колени перед моей кроватью, беря меня за руку:
— Даная, что случилось?
Он был предельно серьезен, в голосе — только тревога. Как же я соскучилась, подумала я и сразу же испугалась. Только этого еще не хватало, откуда такая буря чувств?!
— Это очень долгая история, — всхлипнула я, утыкаясь лицом в импровизированную подушку. Мне было стыдно за собственные слезы, за слабость, которую увидела не только я. Гордость страдала, но мне было даже приятно. Хоть раз в жизни побыть слабой — в этом была своя прелесть.
— Я никуда особо не тороплюсь, — хмыкнул Оллы и стер подушечкой пальца слезу, которая задержалась на моей щеке. Прикосновение укололо жаром, побежали мурашки. — Думаю, у нас еще есть время.
Следующие несколько часов мы сидели у огня, в который Олла подкинул дров, и я говорила. Рассказывала обо всем, что случилось. Олла не помнил ничего — только волны боли, которые захлестывали, лишая разума. Когда я упомянула крыло, он вздрогнул, безотчетно оглядываясь на второе. Оно горело ровным, алым огнем, отбрасывая на наши лица кроваво-красные блики. Все время, пока я вещала, Олла не отпускал моей руки. Он нежно гладил мою ладонь, и между нашими руками сверкали искры. Тугая спираль сворачивала у сердца, там, где сорхан дажер сшил наши судьбы в единое целое, и стежки, сотканные из золота и света, ныли.
— То есть, у Каина мое крыло, — в задумчивости проговорил Олла несколько часов спустя, глядя в сторону. Я ощутила, как стыд заливает лицо краской, ведь я не смогла его спасти. Но у меня еще был один козырь в рукаве. Я коснулась лица Оллы, привлекая внимание: в ладони лежало кольцо. Жемчужина светилась изнутри, и только трещина чернела изъяном на матовой поверхности камня.
Олла ответил благодарной улыбкой, прикасаясь к кольцу и тут же отдергивая руку:
— Оставь его себе на время, нам надо подумать, как отсюда выбираться. Каин может нагрянуть в любой момент, если он еще не вернулся в Город Дверей.
— Вряд ли он там, — я покачала головой, разглядывая языки пламени, которые жадно облизывали поленья. Дрова пощелкивали, издавая едва слышимое шипение, и эти звуки успокаивали, внушали уверенность. В хижине было уютно, я была бы не против остаться здесь на несколько дней вместе с Оллой, наедине. Отдохнуть, набраться сил, составить план отступления. Однако интуиция Привратника работала с полной силой, и он утверждал, что нам надо искать выход — Каин близко.
— Почему ты очнулся? — внезапно спросила я, подняв глаза на Оллу. Вопрос этот сам сорвался с кончика языка, я не была уверена, что вообще хочу его задать. Губы Оллы растянулись в усмешке, он хитро прищурился, наклоняясь ко мне. Я знала ответ, но хотела услышать его не от голоса в собственной голове.
— Меня спасла ты, — прошептал он, прикасаясь губами к шее. Я застыла, закаменела, не зная, как реагировать на пожар, вспыхнувший в груди от его слов и прикосновения. В горле пересохло, я желала, чтобы он отодвинулся и придвинулся как можно ближе одновременно, словно какая-то девчонка, которая оказалась наедине со своей пассией в первый раз. Что за чушь, рассердилась я на себя. Не время сопли-слюни распускать, я же Даная, курпус и Ищейка! Все чувства под строжайшим контролем, разве не так?
Олла жарко выдохнул мне в шею, словно решаясь на что-то, и прижался губами к ключице, поднимаясь вверх. Обветренные, сухие губы царапались, но было в этом переживании что-то настолько острое и чувственное, то я всхлипнула, обнимая его за плечи и притягивая ближе. Ключицы, шея, щека, и вот чужие губы накрыли мои, а сильные руки с невыносимой лаской и трепетом прикоснулись к талии.
Поцелуй вышел скомканным и смущенным, я давно потеряла навык, но все мысли и переживания смывало горячей волной нахлынувших чувств. В голове было восхитительно-пусто, звенящее ни-че-го. Сдавшись, я позволила себя целовать, прижимать ближе с такой страстью, что становилось не по себе. Поглощенный ей полубог был страшнее самого себя в гневе.