В Задверье темно, так темно, как может быть только в самую темную ночь в году. Здесь вечная Ведьмина Ночь, но мы видели друг друга очень отчетливо, не смотря на тьму.
— Надо отсюда выбираться, — глубокомысленно проговорила я, скорее разговаривая сама с собой, чем обращаясь к Олле. Но тот все равно приоткрыл глаз, между красиво очерченных губ показался раздвоенный змеиный язык.
— Надо, — согласился Привратник, — но как?
Хороший вопрос. Я зашарила по карманам куртки. Здесь, я точно помнила, что он был здесь! В руку скользнуло что-то металлическое и холодное, как лед. Кожу обожгло морозом, рука онемела до локтя.
— Терпеть не могу подобные штучки, но сейчас оно пригодится нам, как нельзя кстати, — пояснила я, стараясь не глядеть в ехидно прищуренный глаз Оллы. Да, мне было стыдно. Использование артефактов, изготовленных по запрещенным технологиям клана темных эльфов, преследовалось по закону. Стоило вспомнить зловещие маски Чистильщиков, которые приходили за нарушителями закона и порядка, и кровь застывала в жилах. Я никогда не боялась оказаться вне закона, и так живу на самом краю, но нет смерти ужаснее, чем попасться в руки Чистильщиков. Уж лучше вернуться в Бездну!
— Что это? — заинтересовавшись, Олла подплыл чуть ближе, чтобы хорошенько рассмотреть. Я разжала руку, демонстрируя Привратнику маленький, едва ли в четверть ладони, свисток.
Руку сводило от потустороннего холода, пальцы посинели и покрылись тонкой корочкой льды:
— Это манок. С его помощью можно призвать Дверь.
Олла нахмурился, обмозговывая ситуацию. Призвать Дверь — значит нарушить все основополагающие законы Города Дверей, пустить под откос то хрупкое мироустройство, которое не позволяло провалиться Городу в Бездну.
— Не безопасно, — категорически резюмировал полубог, упрямо складывая руки на груди. Я понимала его позицию: Привратник не только охранял вход в Бездну, он еще и наблюдал, чтобы порядок не нарушался, жестоко карая преступников. Один раз он уже пощадил меня, но и он не настолько великодушен, чтобы спускать все мои грешки снова и снова.
Но выбора у нас не было. Иней уже добрался до локтя, онемение мышц сменилось тупой болью. Держать манок в руке было мучительно, мысль о том, чтобы поднести к губам, казалась сумасшедшей. Олла молчал. На одной чаще весов лежало время, которое мы теряли впустую, ожидая мимопроходящую Дверь. На другой — мироустройство, которому Олла служил тысячи сотен лет.
— Ты уже использовала его?
Тяжелый вздох, чтобы смириться с правдой. Пауза.
— Да.
— Когда? — голос Оллы зазвенел от напряжения. Крыло, багряное, темное, запылало. Гнев, преобразованный в огонь, плевался искрами, освещая Задверье на много километров вокруг.
Язык отказывался повиноваться, глотка пересохла:
— Давно. Очень. Ситуация была безвыходная.
Впервые в жизни я не лгала, а говорила чистую правду, избегая полуправд. Манок использовался мною лишь раз, вскоре после того, как был приобретен. Повисла еще одна пауза, а затем слова полились из меня нескончаемым потоком. Я захлебывалась ими, глотала и продолжала говорить, говорить, говорить.
— …убегала от арахнидов. Ну, знаешь, не были соблюдены условия заказа, я подставилась. Они нашли меня на Низменных землях, там у меня было укрытие. Маленький островок посреди топей. Никаких Дверей, никаких запасных путей отхода.
Я замолкла, позволяя воспоминаниям снова ожить. Они приходили не сразу, толчками, обрывочными образами. Вот мой разоренный шалаш, отряд восьминогих воинов с оружием в руках — рядом. Память принесла с собой не только картинки, но и чувства: вкус, запах, звуки. Я снова ощутила горькую желчь, которая подступила к горлу, когда я поняла, что мне конец. Учуяла металлический, приторный запах собственной крови. Сдохнуть посреди вонючего гнилого болота? Паршивая смерть, как ни крути.
— Выхода не было, пойми, — помедлив, я отогнула куртку. На шее красовался уродливый шрам, воскрешая удар, которым была разрублена ключица.
— Я умирала. Костлявая в тот момент склонилась надо мной, чтобы самолично понаблюдать за агонией. Клянусь Бездной, я видела как наяву темный провал ее рта! В ее глазница копошились черви!
Олла молчал и слушал. В благодарность за то, что не перебивает и не задает вопросов, я решилась на признание:
— Предполагалось, что манок призовет из Бездны нечто, что сможет отомстить за смерть хозяина. Под таким соусом его и продали. Если бы мне было известно его истинное предназначение, я бы ни за что его не купила.
— И что случилось? — спросил Олла сухо, не отводя от меня холодного горящего взгляда.
— Появилась Дверь. А потом — землетрясение. Ракша-сы все погибли: топи приняли свою жертву. Но я была уже далеко.
Ноздри Оллы раздулись от едва сдерживаемого гнева. Привратник был в ярости, и под этой яростью в прах рассыпалось едва-едва налаженное взаимопонимание. Да, без глаза и крыла Олла был слаб, но даже этой слабости, отголоска силы, хватило бы, чтобы стереть любое упоминание о моем существовании в Городе Дверей.
— Да я тебя!…
Его фигура раздувалась, становясь выше, массивнее, и вот уже ее очертаниями он стал напоминать крылатого бога, которого я встретила много-много лет назад. И если раньше у меня были сомнения, действительно ли он Привратник, сейчас они рассеялись как дым. Я могла успокоить Оллу, могла, но стоило ли это того? Может, сейчас в припадке ярости убьет меня, и дальше они уже сами, без моего участия, разберутся? Или, все же, стоит попытаться?
— Прости, — шепнула я, даже не надеясь, что он разберет, но что-то в моем лице Олле не понравилось. Его трансформация прекратилась, когда Привратник в панике отшатнулся, осознав, что я собираюсь провернуть. Но не успел. Я смотрела на него, мысленно открывая все закоулки памяти, развертывая рулоны мыслей и чувств, обнажая разум перед чужим вмешательством.
Ладонь коснулась рукава, скользнула под рубашку шустрой змейкой и с трепетом прижалась к горячей, почти обжигающей коже. Олла замер, словно не мог поверить, что я все-таки сделала это.
— Пойми меня. Знай, что знаю я. Чувствуй вместе со мной, — низко, нараспев произнесла я заветные слова.
Прикрыв глаза, я расслабилась, позволяя чувствам, мыслям и воспоминания течь плавно, без преград. Сначала это был тонкий ручеек, по капельке он втекал в разум Оллы, как бы тот не сопротивлялся. Затем поток стал шире, его никто не контролировал. Мы оба были шокированы силой, захватившей нас.
Золотистое сияние, вспыхнувшее у самого сердца, разошлось множеством лучей и плотным коконом спеленало нас, притискивая друг к другу. Я все еще держала руку на его животе, и мышцы под ней судорожно сокращались. Олла закатил глаза, из носа на белоснежную рубашку закапала кровь. Я прикусила губу, стараясь не расплакаться. Сделав это, я навечно подорвала доверие Оллы к себе. Древний обряд моего народа, курпусов, чтобы связать двоих воедино.
Сейчас все мои воспоминания, все тревоги и страхи стали известны. Никаких тайн, никаких преград.
Кокон постепенно гас, выцветал, а его трепещущая, живая сердцевина сжалась до размеров яблока и разделилась на две половины: одна из них коснулась моего сердца, — и погасла. Вторая проплыла к Олле и скользнула к нему в ладонь. Тогда он, наконец, распахнул глаза, тяжело дыша и облизывая губы. Кожа на них потрескалась и лопнула, словно от нестерпимого жара, опалившего лицо.
Да, я натворила дел, соглашусь, но лучше так, нежели вернуться в Бездну и позволить Каину уничтожить тот Город Дверей, который я знала и любила.
— Ты же понимаешь, что ты только что сделала? — вся ярость Оллы испарилась, так же как ненависть. Сейчас его голос звучал слабо, даже жалко, и меня тотчас же затопил жгучий стыд. Обманным путем я связала наши жизни воедино. Этот обряд совершается только с согласия обеих сторон. Я нарушила самое важное его условие: обоюдное желание заключить данный союз.
Я кивнула, старательно пряча глаза. Под сердцем все еще чувствовалась теплота золотого кокона.