— Да, — короткий жестокий ответ. И, словно прочитав мои мысли, заметил: — В жестокости заключается, помимо прочего, и сила. Утратив жестокость — утратишь силу.
Он замолчал. Молчала и я, обдумывая его слова. Но не долго.
— Эта Иннелия, — начала с осторожностью, поглядывая на демона из-под опущенных ресниц, — она была демоном?
— Демоницей, — поправил меня Инсар и решил съязвить: — Не трудно было догадаться, да?
— Но как её убили, если она такая же, как и вы? — воскликнула я, проигнорировав колкость.
— Любого можно убить, — холодно заметил Тиес. — И нас в том числе. Иннелию поразили клинком в сердце. И сделал это кто-то из своих. Клинок наш, демонский.
С того момента, как мы покинули Академию, оказавшись вдвоем, поведение Инсара менялось чаще, чем направление ветра на море. Он то был собой прежним — провокационным и двусмысленным чертенком с чарующей улыбкой. То погружался в мрачное молчание, которое почему-то казалось еще более пугающим, чем если бы он начал кричать и ругаться. То вдруг начинал отчетливо напоминать Сатуса — безжалостностью и желанием запугать.
Но когда он заговорил об этой девушке, Иннелии, я ощутила фальшь. Его слова звучали отстраненно, как если бы он говорил о ком-то совершенно безразличном ему, но сестра Феликса таковой не была. Они были не просто знакомы, я поняла это в тот момент, когда увидела лицо демона, отвернувшегося от страшной находки.
— Вы…, - я запнулась. Спрашивать о таком, тем более, кого-то вроде Инсара было странно и пугающе. Мы не были подружками, чтобы обсуждать такие темы. И я все еще не была до конца уверена, что семерка старшекурсников не водит меня за нос, пытаясь использовать в темную, не важно, в благих ли намерениях или нет. — Вы были с ней близки?
Инсар покосился на меня глазами, посветлевшими почти до прозрачности и попытался отшутиться:
— Серьезно? Неужели нашу благочестивую мышку заинтересовали такие пикантные темы?
— Чего это я благочестивая? — надулась я. — И вообще! Ты так говоришь, как будто благочестие — это что-то плохое!
— А что, хорошее? — насмешливо выгнул демон бровь.
— Не знаю, но…
— Прилежность и праведность — это скука смертная, — вздохнул парень. И добавил с бесстыдной улыбкой: — Хотя некоторых заводит совращать скромниц. Я даже знаю, кого…
Не знаю почему, но я покраснела. Вот покраснела и все тут!
И, конечно же, мое вспыхнувшее лицо заметил Тиес.
— Думаешь, я говорю о Сатусе? — заулыбался демон довольным хулиганом.
— Не знаю, — а еще я не знала, отчего мне так неловко.
— Может, и о нем, — возведя к небу проникновенный взгляд, проворковал Инсар.
— Я думаю, ты болтаешь разную ерунду, лишь бы не говорить о своей любимой девушке, которая умерла, — и я с раздражением толкнула несносного парня в плечо, зашагав вперед усерднее, широко размахивая руками.
Инсар настиг меня почти сразу, вцепился в руку повыше локтя и, притянув к себе, уверенно проговорил:
— Она не была моей любимой девушкой.
— Кем же она была? — я все еще злилась на него, а потому упрямо следовала по дороге, чему демон не препятствовал, поддерживая видимость свободы воли.
— Она была той, кто любил меня всю мою жизнь, с самого детства.
И я все поняла. Пусть он этого не показывал, скрываясь за улыбками и шутками, но ему сейчас было очень плохо.
Почти невыносимо.
Не знаю, что подтолкнуло Инсара к откровенности, но он начал рассказывать:
— Когда она была совсем маленькой, я сажал её себе на плечи и катал, а она смеялась. Громко и звонко, вцепившись маленькими пальчиками мне в шею. Прошли годы, малышка выросла, а мне выпал шанс наблюдать, как она из розовощекой пухленькой крошки превратилась в прекрасную девушку. Её красота цвета и пахла, привлекая к себе все новых и новых поклонников, но она… хотела только меня. Я видел её интерес, и понимал его природу. Но… не мог ответить на её чувства. И чем выше я пытался выстроить стену между нами, тем сильнее она пыталась сквозь неё пробиться.
— Но почему ты хотя бы не попытался? — растерялась я.
— «Не попытался» что? — жестко отреагировал демон.
— Полюбить её…, - прошептала я.
— А почему ты не попытаешься полюбить Сатуса? — в ответ спросил парень, чем поставил меня в тупик. Я не ожидала такого откровенного вопроса. А еще я не ожидала, что захочу ответить на него честно.
— Потому что в этом нет смысла, — проговорила я, отводя глаза, потому что смотреть на Инсара было трудно.
— В любви нет смысла? — спросил Инсар, но я не успела ответить. Он остановил, схватила за плечи, и встряхнул, пытаясь поставить что-то внутри меня на место. — Или в твоей любви конкретно к нему нет смысла?
— Нет смысла бороться за то, у чего нет будущего. Поэтому я думаю, что лучше нам быть порознь. Мне кажется, одиночество лучше, чем кажется, оно помогает снизить ущерб.
Демон долго и угрюмо всматривался в мое лицо, а я глядела в сторону.
— Да, мышка-малышка, — протянул Инсар на удрученном вздохе. — Ты совершенно не понимаешь мужчин в общем, и принца в частности.
— Знаешь, что для нас, демонов, является самым невыносимым? — спросил он, когда я начала нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, не понимая, чего мы, собственно, ждем, стоя посреди жалких остатков уничтоженного древнего города, стараниями демонов обращенного в пыль.
Я пожала плечами, рассматривая выжженные остатки того, что когда-то, скорее всего, было большим красивым парком. О его былом предназначении свидетельствовала поломанная витая оградка, расколотые чаши фонтанов, обрушенные мосты над ручьями и некие архитектурные формы, которые теперь были лишь грудами камней. Из-под некоторых таких завалов выглядывали ветки выкорчеванных и давно иссохших деревьев, рядом валялись куски чего-то серо-бежевого, пластинчато-бугристого, вытянутого и похожего на останки какого-то позвоночного животного.
Лишь спустя мгновение до меня дошло, что так оно и есть, я смотрела на хребет некоего существа, которое при жизни было размером с мини-грузовик и имело широкие ребра, которые теперь, на фоне развалин и запустенья, выглядели как изогнутые прутья пустой клетки.
— Невыносимее всего для нас — это лишиться того, что мы считаем своим. Защищать свою собственность — это инстинкт, прописанный в крови. Мы не умеем отпускать, не умеем прощать, не умеем сдаваться. Это все противоречит нашему естеству. Мы мстим, мы наказываем, мы разрушаем, — Инсар замолчал, чтобы пробежаться глазами по той части этого мира, которая была потрепанной, усталой и измученной, знающей, что погибает и что надежды нет, есть лишь медленное мучительное угасание. — Мы не заботимся о других, просто не умеем. Не сожалеем, ведь в сожалениях нет ценности. Не забываем оскорбления, потому что считаем себя выше любого, кто не такой, как мы. Мы убиваем без сомнений и сочувствия. Мы идем напролом и боремся до конца. Мы уверены в своем праве на всё, что только захотим, не важно, женщина это, город или чей-то трон. Мы руководствуемся лишь правилами практичности, личной выгоды и полезности для нас, как для господинов Аттеры.
Мы знаем о себе всё, но порой, всё то, что мы в себе принимаем безусловно и с гордостью приводит к тому, что мы…
— … слишком увлекаетесь? — подсказала я, попытавшись улыбнуться. Получилась грустная надрывная гримаса.
— Да, — неожиданно согласился демон. У меня аж глаза шире распахнулись, я-то ожидала споров и ответных уколов. — Мы не видим черту, и легко переступаем её. Делаем больно. Ломаем… Мира, — он вздохнул, собираясь со словами, кажется, для него этот момент откровенности тоже был чем-то новым, — я хочу сказать, что если мы влюбляемся — то только один раз. Силу этого чувства ты себе не сможешь даже представить, оно тотальное, неутолимое, иступленное. Я знаю, ты не веришь Сатусу. Не веришь никому из нас… Согласен, мы это заслужили. Но если ты не веришь ему, то поверь хотя бы этому: он никого и никогда раньше не любил. Девчонки… да, были. И много. У всех нас они были. Знаешь, целомудрие — это не то, к чему стремятся демоны, в нашем мире взрослеют рано и наслаждаются всеми аспектами жизни. Но любовь… это и для нас нечто редкое и особенное.