Приблизив свои губы к моим, он прошептал с ненавистью, еще не целуя, но позволяя словам скользить по тонким мягким складкам рта:
— Сломать бы тебя, выкорчевать из сердца, чтобы ты больше не имела надо мной власти.
Его пальцы разжались, и я неловко осела на пол, глухо ударяясь коленками.
Сатус отвернулся и отошел.
— Отпусти меня, — попросила я хрипло, срываясь на кашель и глядя в сгорбленную спину.
Он выпрямился, развернулся, с величием и достоинством, будто демонстрируя мне всего себя.
Снаружи непоколебимый и безразличный, а внутри — жестокая порочность и беспокойная тоска. Это все, что я видела. Это все, что наполняло его, было его центром.
— Я тебя ненавижу, — заявил он.
— Я тебя тоже, — ответила, зная, что шагаю в огонь.
Моя ложь была отражением его. И в один момент я вообще перестала что-либо чувствовать.
Он устало прикрыл веки и потер лоб, но гордо держал спину, когда направился в спальню, не произнося ни слова.
Я встала, выпрямив ослабевшие ноги, подошла к ограждению террасы, задрала повыше свое импровизированное платье и начала залезать. Перекинула сперва одну ногу, потом другую.
Когда он заметил, что я делаю, было уже поздно. Прекрасное лицо исказилось, рот распахнулся в немом крике, и он бросился ко мне. Он был быстр, очень быстр. Но все же не успел.
Разжав пальцы, я полетела вниз спиной вперед.
Оглушающее ощущение потери взорвалось в груди, разнося все в щепки. Ровно за секунду до того, как краем глаза я заметила устремленное к небу широкое и плоское острие чего-то, похожего на копье, оно вонзилось в бок. Тело прострелило болью навылет, глаза распахнулись широко-широко, но почти сразу были ослеплены белой вспышкой, а уши разорвал крик, но кто кричал и что кричали уже не имело никакого значения.
Следующие дни, ночи, а может быть и целые недели были тяжелыми. Я барахталась в липкой паутине, блуждала в кошмарах, будто среди бесконечного множества запутанных ходов. И стоило только найти выход, как он ускользал от меня, как ускользала реальность от затуманенного сознания. На краткие мгновения приходила в себя, чтобы смазанным, расплывающимся зрением выхватить из пустоты то напряженное лицо незнакомой мне женщины с сурово поджатыми губами, то чьи-то руки, с кончиков пальцев которых на меня лился поток белых, искрящихся, как первые снежинки, чар.
Но чаще всего я видела лицо принца. Фарфорово-бледное, с истончившейся кожей и мерцающими всполохами цвета густого брусничного вина на дне двух черных озер со стоячей водой. Да и весь он был в этих моих полубредовых видениях словное произведение искусства — идеальное, без малейшего изъяна, и трагичное.
Его взгляд выжигал на сердце клеймо, он проклинал и молил о пощаде, он вызывал и требовал откликнуться. Наверное, в других обстоятельствах я бы задумалась над такой эмоциональностью обычно ледяного надменного принца, но сейчас думать было тяжело, даже дышать было тяжело. Мозг плавал в токсичном дурмане, тело казалось неподъемным и будто бы отделенным от разума. Периодически возникало яркое ощущение полета, и я уже практически чувствовала, как покидаю этот мир и бесплотной тенью лечу куда-то далеко. На каждый раз полет заканчивался одним и тем же — ощущением, словно я с разбегу врезаюсь в бетонную стену и отлетаю обратно. А потом опять возвращаюсь в бесконечную череду плохих снов, которые держали, не отпуская. Как держала меня за руку чья-то чужая рука.
После одного из таких болезненно оборвавшихся полетов, я услышала разговор.
— Ты не думаешь, что я перешел черту?
— Неужели мой великолепный сын начал сомневаться в себе? — вопрос закончился горловым смешком.
— Просто скажи, что оно того стоило! — требование, которое на самом деле было просьбой.
— Нет, не скажу, потому что именно это ты сейчас и хочешь услышать. Неужели одной девчонки оказалось достаточно, чтобы выбить тебя из колеи?
— Не знаю…
— Ты был далеко за чертой. Надо сказать, идея была гениальная, жестокая — бесспорно, но гениальная. Вот только… сын, сможешь ли ты справиться с последствиями? Потому что конкретно сейчас — ты не справляешься.
— Я не справляюсь… без неё.
— Не могу поверить! Неужели ты действительно влюбился?
— А любовь ли это или просто одержимость?
— Проверь.
— Она такая хрупкая, такая слабая… а делать по-своему все равно не боится. Упрямая и бесстрашная до сумасшествия!
— Либо ты сделаешь так, чтобы она осталась с тобой навсегда, либо тебе придется её убить. Другого пути нет, сын, — итог, почти приговор.
А потом в один момент все закончилось, как дверь захлопнули, выдернув меня из комнаты, наполненной ползающими по стенам и потолку безликими монстрами.
Я распахнула веки и уткнулась взглядом в знакомый черный потолок. Рядом никого не было. И почему-то это показалось странным. Повернувшись в постели, сперва удивилась тому, что со всех сторон обложена какими-то мешочками, которые при ближайшем рассмотрении оказались узелками со сборами трав. А после ощутила тугую тянущую боль в боку.
Мозг сразу все вспомнил.
Ссора с Сатусом, глупейший, совершенный под наплывом эмоций прыжок с террасы, а после… удар о землю со вспоротым боком.
Откинув одеяло, традиционно черное и этот неизменно мрачный цвет даже немного успокоил, я увидела длинную белую ночную сорочку. Очень красивую, из блестящей ткани, приятно покрывающей тело, с отороченными кружевом краями. Глубокий вырез был украшен нежным и трогательным бантиком, а вверх по груди к шее тянулись тонкие завязки. Соединенные сзади, они прятались за волосами, распущенными по плечам и немного спутанными после сна. В высоком, почти до бедра вырезе, я увидела собственную ногу, которая поразила меня непривычной бледностью, почти такой же, как у демона, но для него это было естественное состояние, а для меня — нет. А еще испугала худоба. Я прекрасно знала свое тело и совершенно точно помнила, что мои ноги никогда не были такими истонченными.
Вцепившись в ткань, оказавшуюся на поверку плотнее, чем казалось, я задрала подол почти до талии и выгнулась в попытке рассмотреть, что там с моим животом. И увидела длинный тонкий шрам, который выглядел как очень быстро заживший глубокий порез. Шрам начинался у правой тазобедренной косточки и взлетал к ребрам, описывая некоторый неровный полукруг, ставя финальную точку под сердцем.
Пощупав шрам руками я лишь ощутила незначительную неровность кожи и тонкость не до конца сросшихся тканей в том месте, где их целостность была грубо нарушена. С виду все казалось совершенно здоровым, но вот внутри продолжало ныть, как будто что-то там, под кожей, излечилось еще не до конца.
Опустив обратно сорочку, я растерянно провела рукой по волосам и к своему удивлению услышала… бурчание желудка!
Под ложечкой засосало, так резко, будто я месяц не ела и поняла, что если немедленно, прямо сейчас не поем, то умру от голода.
Но вокруг не было не то, что еды, даже воды было не найти. И попросить некого. Абсолютно пустая безжизненная спальня, в которой шевелилась только я.
Повернувшись к террасе с мыслью, что надо как-то обозначить перед местными обитателями свое существование и комплектом идущие к нему потребности, я наткнулась на завесу.
Это была плотная пелена магии, толщиной с мою руку, которая тянулась от одной черной стены к другой, периодически вспыхивая приглушенным желто-оранжевым цветом. Потянувшись пальцами к этой преграде, я отпрыгнула, едва ее коснувшись. Тело будто пробило током.
— Ай! — зашипела я, прижимая руку к груди, кожа на костяшках покраснела и немного опухла. — Мощно, ничего не скажешь.
На террасу я теперь могла любоваться лишь издалека. Путь туда мне был закрыт. Не то, чтобы я туда очень рвалась, но все же было обидно.
Меня заперли в этой спальне, как в клетке.
Оглянувшись на безмолвную дверь, я направилась к ней, крадясь на цыпочках. Не знаю, от кого или от чего я пряталась, но было ощущение, что за мной кто-то неусыпно бдел. Приблизившись, приникла ухом к толстой и выглядящей неприступно створке, затаившись, как койот на охоте.