— Я ни о чем тебя не прошу! — выкрикнула я, пытаясь перестать осиновым листом на ураганном ветру. — Вернее… я прошу! Я прошу оставить меня в покое! Я прошу прекратить игру, которую все затеяли! Ты! И мама! И Луна! Все вы… я же для вас ничего не значу! Я для вас просто инструмент! Вы… я….
Я запнулась, говорить было тяжело, а думать еще тяжелее. В голову будто кто-то напустил густой туман, который поглотил собой все мысли.
— Кажется, — довольно и почти напевно протянул Сатус, — кто-то запутался. Мышка, — он встал передо мной, неустрашимый и вызывающий, подобно древнему богу войны, намеренно оставляя между нами небольшое расстояние, но прекрасно понимая, что я — на пределе. — Я перед тобой… Я предлагаю тебе себя и всё, что у меня есть. Я предлагаю тебе трон, империю, слуг, которые будут готовы выполнить любое твоё желанию, народ, который будет преклонялся перед тобой, как перед божеством и армию, которая защитит тебя от любой угрозы. Я предлагаю тебе Аттеру. Я отдаю тебе весь мой мир. И цена за это совсем небольшая. Почему же ты не берёшь? Моя сладкая девочка, моя маленькая мышка, постоянно норовящая удрать…
— Потому что ты сам не веришь в то, что любишь меня, — я сжалась в попытке защититься и блуждая рассеянным взглядом вокруг — по оставленному блюду с виноградом, по нечаянно уроненному вееру, по подушкам, настолько скомканным, что было очевидно — еще недавно на них занимались чем-то, очень энергичным. — И потому что мы оба знаем — у нашей истории не будет счастливого конца.
— Не верю? Я не могу не верить, ведь у меня болит не переставая… вот здесь, — и он схватил мою руку, силой разжал стиснутые пальцы и приложил к своей оголенной груди, положив сверху обе свои ладони и теснее сильнее прижав к себе. Едва пальцы коснулись теплой гладкой кожи, меня как кипятком окотили. И я на одно, но очень долгое мгновение задумалась, может ли та боль, что жила во мне быть нашей общей болью? — Что же это болит, мышка? Неужели сердце?
Я не ответила, молча кусая губы и уже чувствуя металлический вкус собственной крови во рту.
— Твое сердце? А что по поводу сердца моего?
Брови демона выгнулись с издевательской учтивостью.
— Все еще злишься из-за нас с твоей матерью? — он рассмеялся, но оборвал свой смех так же резко, как и начал, продолжив со всей мрачностью: — Зато теперь ты больше не живешь иллюзиями и верой в то, чего нет. И никогда не было. Правде и врагам нужно смотреть в глаза, мышка, только так можно выжить, запомни это, — в его голосе глубокие, будоражащие артикуляции.
И я задумалась.
Может быть, это правда? Может быть, он тот, кто делает меня сильнее? Он такой противоречивый и чувства к нему такие же — то светлые, то темные, ты вынимающие душу, та дарящие крылья, то вынуждающие кричать, то заставляющие сердце трепетать. Он надменный, яростный, непостижимый, спонтанный, угрожающий. И я с ним такая же. Сама не своя. С ним я — его.
И в тот момент, когда я была на грани того, чтобы разрыдаться от переизбытка чувств, эмоций, откровений и желаний, наполнивших меня за последние дни до самых краев, настолько, что кажется, будто еще капелька, и захлебнусь, послышались тяжелые, протяжные, преодолевающие некоторое сопротивление шаги. Из скопления густого, медленно шевелящегося в углу мрака вышагнул…
…Кан.
Лицо его было угрюмым, волосы влажными, словно он совсем недавно попал под дождь, а глаза настороженно-злыми. Широкая ладонь правой руки красноречиво сжимала рукоять тонкого облегченно меча цвета платины. Вдоль наточенного лезвия блеснули выгравированные замысловатые символы, цепляющиеся один за другой. Я видела тонкое свечение, исходящее от меча, некая аура, вроде той, которую видят люди во время приступов мигрени, но смысл их был от меня скрыт.
Уперев в Сатуса неприветливый взгляд, Кан замер, широко расставив плечи. Тай лишь глянул через плечо, криво усмехнулся, и я поняла, что появление друга его ничуть не удивило. В каком-то испорченном, исковерканном смысле он был этому рад. От радости этой тянуло замогильным холодом и энтузиазмом повешенного, мне даже показалось, что где-то вдали я услышала тоскливый вой собак.
— А я все ждал, когда же ты появишься, — весело начал Сатус, загораживая меня собой и разводя руки в стороны, будто бы намереваясь встретить Кана объятиями.
Но нет, обниматься они не стали. Встали друг напротив друга, словно и не друзья вовсе, а соперники.
Демонский союз трещал по швам у меня на глазах.
— Считай, дождался, — кивнул Кан, выглядя темнее грозовой тучи. На секунду оторвавшись от созерцания фальшивой улыбки Сатуса, которая так и не добралась до черных, бездонных глаз, Кан быстро оглядел меня с ног до головы. Кажется, он хотел убедиться, что со мной все нормально. И как только заметил красную цепочку отпечатков моих стоп, тянувшихся наискосок от того места, где я стояла, до скопления подсыхающих багровых озерец у самого входа в это странное укрытие, его брови сошлись на переносице.
— Уже все зажило, — лениво сообщил Тай. — Так что, можешь не спешить изображать из себя спасителя.
Я, не поверив словам принца, приподняла одну ногу и с удивлением обнаружила, что он говорит правду. От порезов не осталось и следа, как будто это не я шагала по стеклу. Неужели он…
— Да, — это было брошено мне, вместе с улыбкой дьявола. — Когда целовал.
Но Кана объяснения друга не утешили. Наоборот, взбесили еще сильнее.
— Молодец, — совсем не похвала, — сам поранил, сам залечил.
— Я всегда готов зализать раны своей принцессы, — зло ухмыльнулся Сатус.
Кожа Кана потемнела, а на дне треснувших зрачков зародился сверкающий серебром смерч. Стремительно разрастающийся переливчатый водоворот должен был вот-вот вырваться наружу, извергнувшись на головы тем, кому не повезет оказаться на его пути.
— Это плохая идея, — лениво протянул Сатус с усмешкой, в которой угрожающее предупреждение соседствовало с утонченным сочувствием. Вот только кому он сочувствовал мне было непонятно. А дальше последовал совсем уж загадочный диалог. — Согласен, реальность — отвратительна. Но с этим ничего не поделать.
— Ты права не имел, — прорычал Кан, поведя заметно увеличившимися в размерах плечами, которые ткань темно-серой рубашки обтягивала словно вторая кожа. — Ты нарушил уговор!
— Да, нарушил, — легко согласился Сатус, ни минуты не раскаиваясь. Хотя насколько тяжелым было его преступление я могла лишь догадываться. — Но теперь это не имеет значения. Ты настолько зол и поглощен собственными переживаниями, что упустил главное. Посмотри на шею девчонки.
И Сатус, обернувшись, одним молниеносным взмахом руки отбросил мои волосы назад, обдав порывом ветра, от которого сразу же заныли и натянулись в спазмах мышцы рук, ног, живота. Значительного усилия воли мне стоило не застонать и остаться стоять, пусть и не так ровно, как прежде.
Глаза Кана впились в кулон, висящий чуть ниже ключиц и ему потребовалось некоторое время, чтобы продолжить разговор.
— Это ничего не меняет, — сипло проговорил Ферай, встречаясь со мной взглядом. И, кажется, только, кажется, он говорил это не принцу, а мне в попытке утешить, пообещать что-то, что придаст мне сил. — Кулон надет без согласия, а, значит, не имеет законного статуса.
— Серьезно? — надменно вскинул бровь Сатус, поправляя на груди рубашку. Наверное, щеголять голой грудью надоело. Да и не перед кем было, я уже все видела, а Кану не интересно. — Назови хотя бы один случай, когда растерия в Аттере надевалась исключительно по согласию невесты.
Явственный скрип зубов, от которого заныли мои собственные, был лучшим подтверждением правоты принца.
Лицо Кана приобрело отчетливо зверское выражение. Под кожей начали проступать серебристые вены, складывающиеся в орнамент, который можно было бы рассматривать как отдельный вид произведения искусства, если бы не ужас им же внушаемый.
— А как же закон?
— Плевать!
В глазах Кана уже вовсю бушевали кучевые вихри.
— Это не дает тебе права решать…, - начал было он, но Сатус дослушивать не стал.