Люсия что-то рассказывала Пауло. И тут до меня долетели его мысли. Я была достаточно далеко, чтобы слышать их разговор, но достаточно близко, чтобы уловить его мысли.
Паоло жалел её! Жалел старушку, которую продали в рабство. Представлял людей, похожих на его возлюбленную Даниелу, которые выкупили Люсию. Его воображение рисовало картинку, как она бежит из страны с младенцем на руках и щедрым вознаграждением от тех, кто доверил ей воспитание своего ребёнка. Чужого для неё ребёнка. А потом он стал думать обо мне. Выводы Паоло были неприятными: «Люсия перестаралась, Арианна так наивна, что, порой, становится страшно».
Это было обидно. Я села на камень осмысливая услышанное. Значит, Люсия была в рабстве в тот момент, когда её выкупили те, кто знал мою мать. Возможно ли это? Она говорила, что принадлежит к знатному роду!
Кажется, теперь я знала, как всё можно выяснить. По ниточке собрать клубок событий. Достаточно натолкнуть открытого Паоло на нужные мысли. Решив долго не откладывать эксперимент, я вернулась к костру. Но мужчины там уже не было. Знает ли он, что я читаю мысли? Если да, это может осложнить задачу.
Я решила, что нужно почаще оставлять их наедине. Иного способа побольше узнать о бабушке, я не видела.
День шёл за днём, мы продвигались вглубь таинственной страны. Бесспорно, красивой, но какой-то иной, чуждой красотой. Изобилие растительности, скалистые горы, покрытые густым смешанным лесом, крутые холмы, поросшие сочной травой. То тут, то там виднелись стада овец с одинокими пастухами. Наверное, мне бы понравилось тут жить.
Тракт был оживлённым, и мы частенько останавливались на ночёвки неподалёку от других путешественников. В одну из ночей, когда мне особенно мешали спать мысли соседей, удалось обнаружить, что я могу немного отгораживаться от них.
Я представляла себя завёрнутой в огромный непроницаемый кокон, сквозь который не проникают звуки. Если хорошо сосредоточиться, чужие мысли исчезают. Но временами, люди думают так громко, что даже кокон не позволяет отделаться от чужих размышлений. Они настигают еле заметным шёпотом, рождая гул в голове.
Так я стала тренировать свою новую способность, испытывая «кокон» на Паоло. Но стоило потерять концентрацию, как сознание вновь заполнялось голосами.
Вероятно, во время тренировок вид у меня был совсем отрешённый, потому что однажды бабушка сильно забеспокоилась и приготовила мне на ночь свой чудодейственный отвар от простуды. С учётом того, что простудами я никогда не болела, это было, скорее, средство от хандры. Отвар был чудовищно горький и пах так мерзко, что слезились глаза. Но от него у меня с детства появлялась бодрость и энергия, чтобы, упаси Отец, Люсия не вздумала поить снова.
В первом атаманском городке, в который мы прибыли, я не стала закрывать сознание. Поселение сковал страх. Люди сотрясались от мысли о Мурате четвёртом – нынешнем атаманском правителе, известном своею жестокостью.
Люди бежали сюда, чтобы спастись от зверств молодого хана. Эти земли также являлись частью атаманской империи, но, по непонятным причинам, жизнь тут текла так, будто они были отдельным государством. Здесь мирно сосуществовали друг с другом атаманцы и заезжий люд, поклоняющийся Отцу.
В Ускуп–Скопье мы прибыли ещё до середины августа, чем безмерно порадовали Пауло. Сняв на ночь две комнатки в гостевом доме, Люсия и Пауло сразу умчались по делам в город, оставив меня в одиночестве.
Совершенно неожиданно я оказалась предоставлена самой себе и решила пройтись по городу. Высокие бойницы крепостной стены, построенной на фундаменте разрушенных храмов идолопоклонников, соседствовали с низкими глинобитными домиками, казавшимся игрушечными рядом с массивными стенами форта. Огромный каменный мост соединял две части города, нависая над бурной рекой. Атаманские храмы располагались в опасной близости от соборов Отца. Один из них, украшенный сверкающим на солнце витражом, меня заинтересовал. Это оказалась церковь святого Пантелеймона – покровителя воинов. Внутреннее убранство было несравнимо по красоте и богатству всем, ранее виденным мной храмам.
В соборе служилась вечерня. Жрец нараспев читал молитвы. Никто не позволял себе говорить, но людей собралось много. Приглушенный, отдающийся от стен шум. Шорох богатых одежд горожанок, лёгкий звон кольчуг, тихий шёпот нищих, просящих милостыню, потрескивание свечей, – всё это сливалось в привычную симфонию храмовой службы, казавшейся аккомпанементом к заунывному голосу жреца.