Из вагона Бахчанов прошел в тамбур. Там он уселся в угрюмом раздумье на чемодан и стал глядеть на проплывающие столбы и кусты. "Что же делать? Разве решиться на самое последнее и отчаянное средство? Вот незадача!"
Гремя буферами, поезд тяжко взбирался на крутой скат. Внизу, сквозь предрассветную муть, тянулись виноградники. И Бахчанов решился. Встал на подножку, швырнул чемодан и, как пловец, отделился от вагона.
По самые локти врезались руки в рыхлый песок.
Тот, неизвестный, не хотел уступить в смелости. Он тоже прыгнул и покатился вниз, под насыпь.
Оставляя за собой тающие обрывки пара и дыма, поезд мчался вперед и вскоре совсем скрылся за лесом.
Бахчанов приподнялся и ощупал себя. Он почувствовал тупую боль в ушибленном бедре. Но тут же успокоил себя мыслью: "А ведь могло быть и хуже".
Невидимый для Бахчанова человек лежал под откосом и, бормоча проклятия, тихонько стонал. Где уж тут преследовать с вывихнутой ногой!..
Бахчанов не знал, что это за местность, и, найдя свой чемодан, спешил подальше уйти от железной дороги. Наступало утро. Первые солнечные лучи играли в перистых облаках и блестели в брызгах горной речушки. Вся окрестность была окутана серо-лиловой дымкой тумана. Он таял, светлел, постепенно теряясь в прозрачном мягком воздухе. И там, где туман исчезал, появлялись изумрудные пятна дикого барбариса, вспыхивали золотистые, как солнечные блёстки, цветы понтийской азалии.
Бахчанов шел по тропинке, уходившей в долину, издали похожую из-за молочной пелены тумана на озеро. Где-то поблизости гудели невидимые телеграфные провода. Тропинка вывела его на шоссе. Боясь быть замеченным, он предпочел идти вдоль шоссе, изредка останавливаясь, чтобы немного отдохнуть. В одном месте он сел на траву: надо было унять боль в ушибленном бедре.
Так, сидя, он любовался порозовевшими вершинами причудливых скал и могучих кедров, полетом птиц на фоне пылающих облаков, всей картиной рождения мирного утра в горах.
Вдруг послышалось ржание и топот лошадей. Среди деревьев неожиданно показались несколько всадников. На них были шинели, башлыки и шашки. Казаки! Встреча о ними ничего хорошего не сулила. Прятаться было уже поздно. Бахчанов с самым беспечным видом поднялся с земли и громко спросил:
— Господа служивые, далеко ли до ближайшего селения?
Казаки промолчали. Они вопросительно посмотрели на своего командира, есаула в кубанке с офицерской кокардой.
Туго натягивая повод рукой в засаленной лайковой перчатке, есаул повернул скуластое и тонкоусое лицо к Бахчанову:
— Кто вы? Откуда?
Бахчанов сказал что-то об учебе в Петербургской духовной академии.
— Так, так, — тоном понимающего протянул есаул. — Значит, богослов. Вы что же, миссионерские беседы хотите проводить среди здешних дикарей или просто на курорт приехали?
И, не дожидаясь ответа, есаул тоном, не терпящим возражения, сказал:
— Напрасно. Вся местность оцеплена моими людьми.
— Господин офицер, — Бахчанов приподнял над головой шляпу, — я был бы очень вам признателен, если бы вы указали мне дорогу до ближайшего селения.
Есаул притворился, будто бы не слышит. А ехавшему позади него хорунжему приказал:
— Никого не пропускать, пока не переловим всех рекрутов!
Похлопав плеткой по голенищу, он, прищурясь, пытливо посмотрел на Бахчанова:
— Ну, а в какое селение просите проводить вас?
Бахчанов ответил, что ему все равно в какое, лишь бы отдохнуть и привести себя в порядок. И, чтобы предотвратить излишние расспросы, объяснил, что по совету врачей решил с месяц подышать горным воздухом. Но курорты не по студенческому карману, вот и приходится искать дешевый пансион.
И опять казачий офицер сразу ничего не ответил. Он принялся за что-то распекать урядника и только потом уже обратился к Бахчанову:
— Что же у вас? Печень, желтуха или каменная болезнь?
— Да как вам сказать, — ответил в тон ему Бахчанов, — доктора уверяют, что всего понемножку.
— А, доктора! — с презрительной гримасой промолвил есаул. И, верный своей манере разговора, кому-то крикнул. — Пищуха!
— Я, ваше благородие, — отозвался один из урядников.
— Вышли квартирьеров. Пусть занимают школу.
— Ихняя учителка опять взвоет, ваше благородие.
— Пусть воет, а ты исполняй.
Урядник отъехал. Офицер, видимо довольный собой и своей властью, подбоченился.
— Много чести этим инородцам. Школы пооткрывали, от воинской службы увиливают. Сущие разбойники!